sleepy;

Ближе к декабрю Хончоль меняет удобные водонепроницаемые мокасины на замшевые оксфорды и сразу же начинает чувствовать себя не в своей тарелке, но подступающая на пятки зима обязывает носить то, что дарит Донгын-хен. Все, что угодно, кроме собственного тряпья. И чаще за этим делом Хончоль придумывает отмазку — незаметно откосить, ловко вывернуться от очередного подарка, хотя, казалось бы, впору радоваться. Донгын спустя хуеву тучу месяцев его замечает, почему-то иногда преследует от кофейни до перекрестка, обязательно кладет тяжелую сухую ладонь на плечо и прощается. Хончоль смотрит ему в спину растерянно, пропуская зеленый свет, а пальцы сжимают пакет с обувью. Допросился, называется. Дома Хончоль прячет пакет от сестры, однако терпение сдает, когда становится понятно, что уходить она сегодня не собирается, и запереться с подарком в сортире — не такая уж плохая идея. Новенькие остроконечные туфли не выглядят поношенными, не отдают ширпотребом и фальсификацией, поэтому Хончоль тяжело и сдержано вздыхает, опуская их обратно в пакет, как реликвию какую-то. Дорогие, падла, наверняка, за такие всю жизнь горбатиться нужно, но Донгын при следующей встрече даже не вспоминает. Только взгляд опускает на асфальт, явно стараясь зацепиться за новье, и Хончоль в его обновке чувствует себя отстойно обязанным. Высшая степень отстойности. На его обувь Шиен смотрит с легкой усмешкой. По крайней мере, Хончоль это просекает сразу, когда ему открывают дверь, а любопытные горящие глаза за стеклами устремляются вниз, и не прикрыться, ничего. Просто стой и пережидай момент смеха Шиена, который сдавленно хихикает в свою узкую ладонь и по нему прямо-таки заметно это желание подосрать настроение. — Подарки судьбы? — говорит он, отсмеявшись, и стукает дымящей кружкой перед лицом Хончоля. Тот, честно, не собирается отвечать, вопрос-то риторический, но за душистым грогом на кухне слова вылетают сами собой, и вот он уже прокалывается, ждет, когда Шиен сядет напротив. — Купил недавно на рынке и… — О, Чоль, пощади… — у Шиена новый приступ сгибающего смеха, а у Хончоля, понятное дело, настроение куда-то совсем улетучивается, потому что какого хрена вообще. — Донгын-хен уже похвастал. Сдается мне, ты к нему в любимчики заделался? Ну, что… к чему стремился, то и… Шиен не заканчивает, осекаясь, и вовремя — Хончоль смотрит тяжело из-за фиолетовой кружки. Ничего не говорит, но взгляд мирного разговора не предвещает, и действительно, лучше сейчас принять обет молчания, чем принять по еблищу с ноги. Хончоль это умеет, а Шиен не хочет потом сшивать себя заново. Нечем, да и нитки закончились. Шиен знает, что Хончоль его любит, и любовь эту всячески старается не показывать, но актер из него так себе, для низкосортных дорамок годится, не более, потому что скрывать то, что уже выплыло наружу — анриал. Шиен шипит сквозь зубы и упирается ему в грудь руками. Ну, насколько может упираться, когда Хончоля развозит от полторы бутылки дешевого вина, и сопротивляться нет ни сил, ни еще какого-то чувства. Потому как, в некотором смысле, Шиену жалко себя и этого придурка, что приходит к нему несмотря на все проигрыши жизни. Хончоль приходит, даже если на улице голяк, в кармане нет денег на обратный путь, и даже если Шиен не один дома — тоже, в общем то, приходит навеселе. Когда Шиен не один — это целая эпопея. Этому, блять, позавидует сраный кинематограф, жаждущий реального пафоса и сильной драмы, от которой сердце тупо напополам при просмотре раскалывается. Но драм и в его, Шиена, жизни хватает. — Привет. Его привычное ‘привет’ в следующем месяце заставляет чертыхнуться и почувствовать озноб по позвоночнику. ‘Привет’ Чон Хончоля всегда самовыраженное и отдает желанием завалить Шиена на любую горизонтальную поверхность; это неимоверно напрягает так, что остаток дня они проводят на внушительной друг от друга дистанции, зато оба относительно целые. Это принуждает подумать о том, что, как бы то ни было, Хончоль держится, вау, здорово. Но на следующей неделе Хончоль прижимает его опять к коридорной стене, игнорирует вялые протесты и острые локти, пытающиеся угодить по глазам — он их не замечает и, конечно же, делает свое. — Меня нельзя не любить, и твое сердце оттает, — говорит Хончоль, вытирая перепачканные пальцы о чужую толстовку, сам трется рядом, ткнувшись лбом ему в плечо, а Шиен морщит нос далеко не показательно, потому что в следующую секунду отталкивает зло и уходит в комнату. Как же, нельзя любить. Вон, отличный пример на виду: Шиен не любит никого, чем не исключение из всевозможных правил, таким гордиться даже можно. Но вместо гордости из него слетает только безотчетная слепая жалость к Хончолю, которого угораздило вляпаться в пиздострадательное дерьмо буквально не из-за чего; к Донгыну — по той же причине, ведь проникся же человек, если подарками раскидывается налево и направо; Сонмину тоже достается отщепленный от пирога кусок жалости — его собака сейчас на операции в местной клинике, и что, хуже того, это почему-то сказывается на качестве репетиций последнего. Шиен бы так не убивался, будь на его месте. А хотя… Хончоль снова по пятам. Сталкерит, что-то вынюхивает, выцеживает и делает выводы. Садится рядом на диван, складывая одну ногу на другую, и съезжает по спинке вниз, собирая собственную футболку комьями на животе. Рукам тоже неймется, как всегда — в такой момент неплохо было бы обхватить ими Шиена, но Шиен недружелюбен от слова ‘максимально’, поэтому пальцы приходится греть в своих карманах. — Ты псевдовеликий человек, Гири-хен. — Ну, спасибо, — Шиен улыбается криво, не понимая, к чему это, переламывает сигарету пополам. С минуту вытряхивает крупицы табака на ковер, нисколько не беспокоясь за его сохранность. Шиен вообще нихуя не беспокойный, омытый тишиной и нелюдимый в последнее время. Хончоль смотрит остро — на него и на его пальцы, четвертующие страдающую сигарету. Хончоль чувствует себя этой сигой ‘от’ и ‘до’, эдакой тростинкой в умелых руках. Смотри, Гири-хен, куда ты можешь надавить, если захочешь вдруг. Но Шиен или не хочет, или ему не до этого, куда важнее закурить и поговорить о новых возможных треках, которые никогда не увидят свет. Хончоль смотрит с тоской.