sleepy;

У Хончоля аритмия сердца нарушается за редкими случаями, да и то, скорее, только на сцене или в мгновения непривычного счастья. Он не научился просыпаться после снов, но не проснуться от кошмара, где его не_любили, он точно не может. Перед глазами хороводит красными точками, горло перехвачено невидимой удавкой, еще часть времени отводится на то, чтобы вернуться в прежнее положение на постели и как-то подняться, не стягивая одеяло с Шиена. За цель считается стойкая попытка не будить его, но Шиен вдруг встает тоже, без чьей-либо помощи. Просто глаза открывает, занавешивается челкой и не шевелится, рассматривая плывущий потолок. Болит спина, болит за ребрами, и его аритмия в кои-то веки совпадает с ритмом хончолевского сердца. — Сон такой… — начинает Хончоль без предисловий, согнув спину так сильно, что в темноте обозначились колкие позвонки, и они — единственное, за что Шиен может зацепиться взглядом, как за реальность. — И мне, — перебивает, кашляет, сгибаясь тоже. Одеяло сваливается ниже, но в комнате воздух то ли слишком теплый, то ли им нет до него особого дела, когда такая хуйня происходит. По ходу, даже ментальная, признак гордости. — Минуту обожди, хен. Хончоль тянется рукой к запотевшей таре вермута на полу, Шиен — к сигаретам на подлокотнике кресла, что с другой стороны. Оба присасываются к объекту вожделения так, будто в последний раз, и как быть, если это вдруг правда — последний. Доверять снам никто не привык, хотя стоит, возможно, послушать престранные рассказы Ночана, который этой эзотерикой бредит уже с месяца два, вставляя послания и вещие сны в каждый написанный собственноручно трек. — У тебя там того… — Шиен затягивается до скрежета когтей за легкими, пока Хончоль бросает хриплое ‘печень, ты уволена’, разговаривая, очевидно, с вермутом. — Того… дерьмо летало по твоей улице. Канализацию прорвало. А потом ты тащил мне ель домой, придурок, зачем мне дерево, когда есть ты. — Еще раз назовешь меня поленом… — Хончоль предупреждающе скалится, склоняя голову к плечу. Бесстрашный Шиен не может не поддаться на смех, когда выхватывает у него бутылку и с трудом протаскивает окурок в горлышко — пальцы после сна едва слушаются, разгибаются со сложностями и вообще кажутся ненужной хуевиной до тех пор, пока Хончоль их не целует.