Перевал Судьбы

Цвет предательства – белая ночь, Одиночество – больше не пытка. Говоришь, что хотел мне помочь? У тебя есть вторая попытка… Вкус предательства – пресная соль, Жажда мести осушит озера. Говоришь, тоже чувствуешь боль? Я не смею тебе стать укором... Звук предательства – сдавленный крик. Стрелы могут однажды вернуться. Расскажи, что ты вспомнишь в тот миг, Перед тем, как решишь не проснуться? Из интернета, потрясающее совпадение смысла и символики в романе.

Джулианна OST - Ludovico Einaudi - Ombre Это было странно. Ощущать на себе пристальное и далеко не беспристрастное внимание вампира. Ежедневно. Еженедельно. Едва ли не каждую секунду, находясь в зоне острой видимости. Единственное место, где мне хотя бы ненадолго удавалось скрыться от пронзительного янтарного взгляда, была моя комната и несколько ванных помещений, расположенных в доме. И если родные пенаты с окнами в полный рост и давали значительную трещину в зрительной обороне, учитывая необычайно развитые способности бессмертного висеть даже на щепках от массивного сооружения, то что уж говорить о масштабных зарослях величавых зеленых лесов, окружающих особняк?! Конечно, я упорно продолжаю надеяться, что вскормленный с молоком матери джентльменский набор Эдварда не позволит ему наблюдать за более личными аспектами жизни «сестры», которые, в отличие от порождений тьмы, вполне естественно имеют место быть, но… Но даже в таком случае я не могу абсолютно уверенно поставить в графе «беспрецедентно недопустимо в виду врожденного благородства» черточку с увесистой припиской в 100%. Черт, а ведь недавно казалось, что ошибки прошлого не переменут оказаться в будущем, а принципы, хоть и не совсем железные, не будут нарушены и тщательно пересмотрены под тяжким давлением обстоятельств… *** Разговор (а точнее истерика) с Джаспером не прошел как скорый поезд мимо затхлой деревеньки, а был принят и взят на вооружение. Правда, не совсем так, как хотелось бы блондину. Или совсем не так. Но суть не в этом. То злополучное утро открытий и потрясений мне запомнилось смутно, но факты мелькали в голове, как неоновые вывески в городе азарта и разгула, соревнуясь разве что с мельтешащими картинками на Бродвее. Мы переспали. И вряд ли это можно было бы назвать занятием любовью. Нет, вовсе нет. Нежно, в меру чувственно, немного волнительно и с изрядной толикой доверия и обоюдного желания – вот он – первый для двоих акт любви. Грязно, жестко, беспринципно и чисто интуитивно – именно то, что «соединило» нас с Калленом. Но если вспомнить о столь навязчивых обстоятельствах, то никакого секса (в любом виде), а тем более любви не могло идти и речи. А теперь… Эдвард больше не девственник. Что, собственно говоря, вытекает из первого и является логическим продолжением. Но ведь не так! Не так должно было быть! Белла, невеста, любимая, вечная спутница, будущая жена и мать его ребенка – ей и только ей должен был достаться первый стон, первые интимные касания изящных пальчиков, первые запретные ласки, первый рык удовольствия не юноши, а уже мужчины. А в результате… Состоялась качественная измена. Двойная. И все из-за моей самонадеянности и глупости. А еще той самой любви, о которую уже много веков ломаются палки и собственная жизнь. Сейчас же остается только позорно заметать следы и упорно отметать любые поползновения рыжего вампира. Который, между прочим… Признался в любви ДРУГОЙ. Искренне или нет, но в слова Джаспера и его уверенность мне уверовать сложно. Нет, не потому, что это в принципе невозможно - не раз доказано, что возможно все – но ведь история совсем другая и никакой Джулианны не должно существовать. Только Эдвард и Белла. А, значит, любой побочный персонаж – лишь сомнительное явление, и чувства к нему, настоящие и искренние, маловероятны и несущественны. Так как я могу поверить? Как могу допустить подобную ложь? То был всего лишь первый близкий контакт с противоположным полом, потрясший и взбередивший душу. Но любовь? Хм. Разве влюбляешься в велосипед, когда впервые на нем прокатишься? Или в скалу, с которой совершаешь головокружительный прыжок в ледяную воду? Влюбляешься в сам момент, в чувство свободы и потрясающие мурашки по телу после всплеска адреналина. А велосипед просто для того, чтобы на нем ездить и при желании сменить на более новый и лучший. Так что… Я облажалась. Факт существенный и более важный по величине и масштабности. Мне доверили дело, кучку душ, которых и надо было всего-то сохранить вместе, подарить им тепло и уют, совместно с безопасностью и мелкими человеческими радостями, а я своей выходкой испоганила не только лицо, но и доверие Отца. «Слушай сердце, слушай сердце… Оно подскажет…» Да ничего оно не подсказало! Едва не остановилось от накатившего осознания собственной несдержанности и вообще отсутствия какой любо силы воли. Сколько бессонных ночей утонуло в отчаянии и, казалось бы, распростертой под ногами бездны? Бездны невыполнимого долга. Бездны провала и самокопания. Где оступилась? Где допустила ошибку? Где позволила стенам пасть, а границам стереться? Где схватила больше, чем смогла потянуть? Но всякая истерика имеет свойство заканчиваться, уступая место или еще большей бездне, или холодному, равнодушному расчету. Я выбрала второе. Сознательно. Ибо, как мне на тот момент казалось, падать ниже уже и некуда, а хуже разве что в аду. И опять была жестоко обманута. И не кем-то, а самой собой. Близкие, по воле случая, а, может быть, и по сокрушительно честным заверениям Джаспера, остались по ту сторону правды, где травка все еще зеленая, а солнышко, хоть и не греет, но блестит. Сбивчивые видения Элис списали на мое ближайшее (и нежелательное для той ночи, судя по горящему взору расчетливой сестрицы) «соседство», а «побег» Изабеллы из второго отчего дома с утра пораньше на переутомление от насыщенного событиями вечерами. Вот уж не знаю, какие черти пару-тройку раз пробегали между нестандартно-упакованной парочки за ту роковую ночь, но госпожи Свон в гостеприимном доме Калленов не виделось еще неделю. Как минимум. Что навело на тревожные мысли, но об этом потом… В общем, с какой стороны не помешивай, а жизнь за прошедшее время окончательно превратилась в кисель. Густой, темный, с горьким привкусом переспевшего винограда и слегка застывшей сверху пленкой. Эдвард всеми своими сверхъестественными силами пытался вновь прорваться до моего искореженного событьями сознания, явно не намереваясь довольствоваться сухими отказами. Суть его излияний и причину дерганий знали лишь три существа: я, терпеливый эмпат и сам буйно помешанный, за что я была бесконечно благодарна Богу. Ибо неосведомленность Калленов в тайно образовавшемся балагане была более чем на руку. Да и просто отсутствие знаний по поводу времяпрепровождения их старшего сына. Которого, исходя из забавной логики, в виду застопорившейся личной жизни, оказалось неисчислимое множество. Ну, подумаешь, вновь рояль источает тоскливые ноты – что с того? Это же Эдвард – вполне в его духе. И никто даже не догадывался, как мне в такие моменты было его жаль. Ведь «приказ» обойти было невозможно, во всяком случае, пока обходных путей он не нашел. А упертый парень кинулся эту самую личную да тоскливую налаживать с того самого утра, с широким продолжением по сей день. Злился, гневался, рычал, даже умолял, но тщетно. Эсме наивно полагает, что сынуля так волнуется за предстоящее бракосочетание, списки гостей, дурацкий пятиярусный ванильно-лимонный торт, первую брачную ночь, в конце концов, или просто за предстоящую счастливую вечность и предшествующее ей обращение любимой в девушку хладную со взором горящим. Но правда, как я уже упоминала, на стороне неведомого светлее и добрее что ли. Элис, как преданная сторонница «жили все долго и счастливо и в модных согласно новому сезону дизайнерских излишествах», стараясь ухватить все и вся, настолько ушла в свадебные приготовления, что и думать забыла про жениха, который, к слову, свисает не с той балки по ночам, а невеста кривится при виде все той же пятиярусной сладкой башни вовсе не потому, что она внутри с кислинкой. Когда появляется в особняке, конечно. Прекрасная Розали (за что ей необыкновенно большое спасибо) изящно скрывала неуместную победную ухмылку под ласковым оскалом для Эмметта, тем самым не только отвлекая здоровяка от разоблачения семейного позора, но и защищая его веру в малютку-сестру и непутевого девственного брата. То, что брат уже совсем не девственный, Роуз каким-то внутренним женским чутьем просекла сама, и теперь чуть заметно ухмылялась в мою сторону, едва не доводя свою кудрявую человеческую сестру до нервного срыва. Нда… Все-таки в клуб хранителей семейного спокойствия ненавязчиво, но уверенно вступила и Розали, пополняя тем самым состав златоволосых и поддерживая репутацию хорошей сестрички. Итого: четверо. Джаспер молчал. И точка. В принципе, никто даже и не собирался подозревать молчаливого вояку, ибо Джаспер – это Джаспер. Не пристало ему пространственно распространятся про свои, а чужие секреты тем более. Ну и что, что я в курсе его пристрастий к жесткому доминированию и крови косули, столь нераспространенной в здешних местах. Внутренний садист есть у всех, просто кто-то его скрывает более тщательно и продуманно. В общем, в который раз я убедилась, что внешность – штука крайне обманчивая. Изабелла Свон, показав небывалое упорство в разрушении и до того хрупкого равновесия между влюбленными, теперь уже изредка появлялась в вампирском пристанище и вовсе старалась на жениха не смотреть, а лишь мять край диванной подушки, да пожевывать нижнюю губу, пока за нее готовили ее же свадьбу. Оправдывалось в глазах общественности сие неправильное да нервное поведение все тем же – невеста, как и жених, волнуется, переживает… Интересно, мне именно тогда в голову пришла неожиданно страшная мысль или намного позже, когда глаза получили неоспоримое подтверждение, а солнечное сплетение резко сплелось и грозилось выйти наружу?! Но самым страшным, да и печальным в этой запутанной истории для меня стал полный печали, непреодолимой грусти и горечи взгляд отца. Мне в пору уже было записать Карлайла в стройные ряды осведомленных о моем проступке, а четверку с большой неохотой исправить на пятерку, вполне заслуженно ожидая выговора, но… Но он понял. По какому-то странному, загадочному и вообще непонятному смыслу, но понял. Догадался ли как Роуз – не знаю. Но понял. И принял. Наверное потому, что сам ничего не может изменить, а вмешиваться в запутанные дебри сложившегося треугольника для него, как отца одной дочери официально, другой неформально, а сына обращенно было тяжело. Не мне его судить. Особенно не мне. Карлайл прожил триста с лишним лет не просто для статуса, семьи и любимой работы. Вампир изучал людей и себе подобных, их природу, страхи, пороки, слабости, попутно вливая в организм изрядную доли науки, но сам в душе оставался неисправимым человеком и человеколюбом, без страха надеясь и рассчитывая на лучшее будущее. Вот и сейчас он молчит, не вмешивается именно потому, что верит. Верит не в Эдварда, старшего, первого, долгожданного и, чего таить, самого любимого сына. Не в запутавшуюся в лабиринтах собственных мыслей и переживаний Беллу, кою уже считает частицей Калленов. И не в своенравную, взбалмошную, скрытную человеческую дочь. Он верит в НАС. Во всех нас. По отдельности, вместе – не важно. И только за это доверие мне становится в разы хуже, ибо неведомым быть гораздо легче, а тяжелая ноша в виде огромнейшей провинности, страшного проступка, едва не стоявшего грядущей войны, могла вполне не быть осиленной. Доверие я вряд ли оправдала, а вот о нежелательном визите и последующим напутствии Вольтури забыть невозможно. Что же касательно лично моей персоны, то здесь жизненный кисель не просто застывает, а замерзает. Ненависть ли это? Презрение, злоба или отчаяние? А может все и сразу?... За внешне непроницаемой и даже слегка радушной оболочкой скрывались постоянные терзания, угрызения совести и упреки, не дающие забыть о том, как же низко можно пасть, всего лишь на пару мгновений ослабив контроль. За каждую слабость и полученное от того запретное, украденное счастье. Наказывала и ругала, внутренне содрогаясь от беззвучных рыданий, а с лицевой стороны становясь похожей на ледяную темноволосую копию Розали в ее худшие моменты. И никакие запальные и гневные шипящие речи рыжего беснующегося в гормонах упыря не действовали. Хотя… Кому я, собственно говоря, вру?! Действовали и разрушали. Причем не столько меня, сколько все, что он, Эдвард, строил эти полтора года своими тонкими и завораживающе музыкальными сильными руками. Белла, принятие опасных для простого смертного чувств, понимание семьи, усмирение зверя, доверие, любовь… Рушилась жизнь, ее привычный и непоколебимый уклад, откалывая от сознания простого чикагского мальчишки по камушку. И еще противней было осознавать, что решающий удар при вколачивании противной железки в землю сделала сама. Когда до свадьбы оставалось чуть меньше трех недель, а отношения брачующихся стали еще более прохладными, мне в голову пальнула шальная мысль: а не стереть ли им всем память? И тогда бы милое личико Беллы перестало бы корчиться от обилия голубого цвета, ибо мелкая противная пикси запихнула его буквально во ВСЕ. Цветы, украшения, торт, даже столы и посуда, а также маленькие пакетики из органзы, именуемые как презенты для многочисленной толпы гостей были напиханы сладостями все того же голубоватого колора. Не знаю как Изабелла, а меня уже от обилия одной цветовой гаммы волей-неволей, но подташнивало. А все потому, что «нежный оттенок неба так замечательно сочетается с фарфоровой кожей невесты, что просто не могло не радовать счастливого жениха». О том, что жених был далек от счастья, а невеста и вовсе пропадала невесть где, Элис, по видимому, упустила из списка. Говоря о приготовлениях, хотелось бы упомянуть об одном ироничном факте: какое-то чудо уберегло драгоценную мисс Свон от обладания свадебного туалета небесного цвета и такой же нелепой фаты. Голубая свадьба – есть чему кривиться, даже если организацией праздника занимается вездесущая и талантливая Мэри Элис Брэндон Каллен. Хотя, я бы не сказала, что Белла соизволила не сопротивляться, причем глупо и капризно, да и не в тех местах. Из тех разговоров, которые все же смогли пробраться сквозь толщу покореженного собственноручно сознания, до меня дошло, что Изабелла абсолютно против кружавчиков, воланов, атласа, рюш и прочей девчачьей мишуры, пусть фасон наряда и требует выполнение определенного рода кружевного вмешательства. И это тоже было странно. Ведь там, в книге, эта девушка хотела соответствовать тем самым далеким барышням из прошлого, в котором родился ее возлюбленный и жених. А тут черти что: возлюбленный – спорно, жених – сомнительно. Я словно смотрела сквозь призму кривого зеркала, видя перед собой абсолютно других персонажей и события, повлекших за собой мое вмешательство и не могла его разбить/закрыть/смириться/сменить реальность. Жизнь, в которую я по ошибке храбро прыгнула, заслонив собой беременную женщину, рассыпался на глазах. И вот уж парадокс: даруя жизнь младенцу там, я невольно забираю ее здесь, заочно лишая Ренесми даже шанса на планирование к существованию, не говоря уже о каком-то будущем. А это в мои планы уж точно не входило. *** Платье выбрали простое, белое. Пронырливая пикси даже взглянуть не позволила на эксклюзивный шедевр от неизвестного мастера. Полагаю, чтобы не сглазить. Обижало, правда, вовсе не ее мелкая пакостная натура и легкая озлобленность после того памятного утра, а недоверие со стороны той, что считала ближе по духу. Зато Розали партизанские тайны решила не поощрять и в нескольких словах поведала о «скучнейшем недоразумении», которое выбирала таки Белла. Какой мне из этого интерес, спросили бы многие? Наверное, спонтанным ответом было бы зависть, или ревность, например. А, может быть, и желание вновь нестись наперекор чьей-либо воле и быстренько исправить «недостатки». Водится за мной подобный грех, каюсь. Но на сей раз существо мое оказалось втянутым в противоречивую борьбу между «было тогда» и «оказалось теперь». Я сравнивала, взвешивала, соизмеряла доли, делила и умножала те множественные отличия, что были видны невооруженным глазом. И все больше удостоверялась, что нынешняя Изабелла Свон слишком далека от канона. Что, если быть уж совсем честной, оказалось и подтверждением собственных подозрений еще при чтении книги, и вскрытыми наружу страхами. Какая бы не была героиня, она должна сохранить свое лицо, привязанность и характер. А Белла слишком изменилась. Или просто показала себя с другой стороны. Вот только до сих пор не могу понять, когда же Свон научилась так первоклассно изворачиваться, изображая возмущенную и обиженную леди?! Ну захотелось мне утолить спортивный интерес и одним глазком взглянуть на наряд, чего было так пыжиться? И ведь губки надувала, отчаянно краснела и даже Эсме перетянула на свою сторону, мол, до свадьбы ни-ни, чтобы ничего дурного не произошло. Одно радует – добрейшей души создание Эсме в отличие от своего мужа, уж никак не сможет узнать мою самую страшную тайну. А вот о тайнах самой Изабеллы мне еще предстояло узнать… *** Идея стереть память (нелепые надежды перемотать жизнь на отметку «так и было») с треском провалилась, а помог в этом нелегком для совести деле совсем не совестливый молчаливый Джаз. Как он прознал, как догадался – тайна за семью печатями. Чертов эмпат! Остановил. Отговорил. Наставил на путь истинный. И, в итоге, вновь засунул в «кисель» за неимением другого подходящего варианта. Чувства свои, естественно, по этому поводу, ему «сливать» никто не собирался. Отец молчал, больше обычного засиживаясь в больнице и спасая колени детей от щепок, ссадин и других неприятных радостей подвижной ребяческой жизни. А еще спасая жизни. И души. Это у них точно семейное, калленовское – наставлять и дорогу верную показывать. Ох, Карлайл, где же ты был, когда моя дурная голова со всей решимостью кинулась в омут? Мама же охала и ахала, восторгаясь будущими перспективами быть единой, цельной семьей. И по документам, и по количеству хромосом. Казалось, что ее искрящиеся глаза вот-вот дадут течь, совсем как у сентиментальной глупышки. Но мне ее порывы не казались глупыми или зазорными. Как и минуты капитуляции, когда, прижимая к себе действительно рыдающую женщину, я старалась поделиться с ней своей уверенностью и участием. Но почему-то именно в такие моменты становилось паршивей всего – Белла своя, родная, уже одной пяткой Каллен, а когда станет бессмертной, то породнится окончательно. Ее судьба обговаривается и лелеется, как на семейных собраниях, так и просто за куском пирога за ланчем. Так и хочется крикнуть: «А как же я? Я?! Я ведь тоже дочь, и тоже хочу в семью! Почему моя судьба больше никого не волнует? Куда идти Джулианне, когда новообращенная миссис Каллен будет занимать все мысли присутствующих?». Но клокочущий на задворках мерзкий смех Люцифера давал мне жесткий и короткий ответ: «Ты лишь гостья, не забыла?» И вправду забыла. Запамятовала. Что было весьма эгоистично и несправедливо к мечущейся девушке с моей стороны. Но я не должна так думать. Это неправильно и дурно. Но… Но ведь так просто привыкнуть к хорошему, да? А потеряв одну семью, волей-неволей жаждешь стать частицей чего-то цельного, единого. Стать нужной, полезной, а не странницей между мирами, что случай внезапно занес на чашку ароматного чая… Братья и сестры занимались каждый своим делом, внося дополнения в общее и разбавляя обыденную скуку личного. И мои ежедневные занятия, в общем-то, не сильно отличались от остальных. Разве что дорогим «родственничкам» не приходилось стоически выносить знания и догадки, увертки и проказливые смешки. Они их создавали. И смеялись, по сути, над разными ситуациями, но, как говорится, от перемены мест слагаемых… Вряд ли бы маленькая сестричка стала отпускать гнусные шуточки касательно «интимных джунглей» (так она называла ботанический сад и теплицы Спенсеров), «размеренного покачивания на лианах» и «большого одноглазого змея, прячущегося в зарослях кустарника», если бы на самом деле знала или догадывалась, кто подобно той самой лиане частенько свисает с моего карниза. Или пошловатые намеки Эмметта? Да, без них медведя невозможно и представить, но… Но как же это злит, черт возьми! Особенно теперь, когда сама отказалась осквернять прекрасные растения своим присутствием и другими действиями определенного характера и занялась на пару с Мэттью «покачиваниями» по старинке, в машине, или вообще от них отказалась. Как ни прискорбно было это признавать, но Мэтт меня больше не интересовал. Точнее, мое тело не отзывалось ни мурашками, ни покалываниями, ни сладким томлением, когда парень недвусмысленно прикасался ко мне. Поэтому наши встречи сократились вдвое, а если и происходили, то создавали прекрасную видимость вместо положенной активности. Но ведь пикси и здоровяку, да и остальным этого знать не обязательно, верно? Смех, возмущения, шутливые порыкивания – и семья снова переключается на приготовления к свадьбе. После таких изнурительных «марафонов», мне едва удавалось сохранить подобие улыбки и скрыться наверху, возле почти что готового холста и устало вздохнуть. Маслянистый запах краски, шелковистость ворса кистей, легкие касания по замершему изображению… Они успокаивали. И приносили малюсенькую радость от осознания, что хоть что-то здесь, после того, как я уйду, да останется. Просто так. На память. Навестить белесый домик абсолютно не представлялось возможным в виду произошедших там событий. Наверное, простыни до сих пор хранят запах сплетающихся тел, на полу спит забытым сном вялый алый бутон, а в клубах пыли отчетливо прорезаются нотки сирени и меда. Запах Эдварда. Его присутствия. Нет, возвращаться в дом я точно не стану. Боюсь. Уж слишком красочно всплывали воспоминания даже здесь, в особняке Калленов. Чего уж говорить про сказочную избушку, как ее однажды прозвал Мэтт. Хм. Мэтт. Мэттью. Еще одна ступенька прошлого, через которую пришлось переступить. Уже не любовника, но еще и не совсем друзья. И это тоже странно. Я была удивлена, не раз встречая его ревнивые взрывы, на тот момент уловив лишь печальную, догорающую искру ореховых глаз. Он говорил, что что-то безвозвратно ушло, изменилось. Что-то, что уже невозможно ни починить, ни заменить, ни исправить. И ведь был прав. Сделанного не воротишь назад, а воспоминания останутся глубоко, где их не достанешь обратно. Разговор с Фрейдой и Дэном прошел без эксцессов – они, конечно, переживали и даже пытались наладить связь между мной и общим другом, но… Трудно заставить быть вместе тех, кто этого сам не хочет. А взбалмошная девчонка Каллен уже точно не хотела. Ребята строили планы на будущее, карьеру, семью, а мне в этом плане нечего было ждать. Какой университет, какие дети, какие мечты, если осталось так мало? Я уже знала, когда придет мой час. Чтобы решиться и уйти. Без Мэтта. Без Эдварда. Без семьи. Планы? Планы для тех, у кого есть завтра. Наверное, больше всех переживал и показывал свои переживания за меня и-того-парня Пол. С оборотнем мне не доводилось видеться часто, как и с Изабеллой, но когда встречались, волк то нервно дергался, то уж чересчур жутко скалился, то совсем подавленно молчал. Сет, молодой волчонок, приходил иногда с собратом, и при этом улыбаясь как-то уж подозрительно виновато. Разговоры сводились на обрывчатые фразы, скомканные ответы и постоянно отводящиеся взгляды. Пообщаться с остальной стаей и другими спутниками, по словам Пола, мешали дела племени. Ох, если бы я знала, что именно это были за «дела» и кого конкретно они касались… Сожгла бы. Честное калленовское. *** В непрерывном хаотичном потоке бурлящего котла, что звался жизнью, я точно ощущала, что что-то важное и очень нужное ускользает, исчезает, скрывается и сливается с общей массой. Были ли подозрения ложными или просто хорошо запрятанными и оттого столь подозрительными? Во всяком случае, они точно были, а дыма без огня, общеизвестно, не бывает. Злополучный день случился всего где-то поза-поза-поза-вчера, когда котел с варевом не только забушевал, но и вышел из противных, мутных кисейных берегов. Он не пошатнулся, нет. И не треснул. Отнюдь. Он лопнул! И всего его тайны выплеснулись не куда-нибудь, а прямо мне в лицо. А началась невзрачная, на первый взгляд, какофония с того, что надоедливая и кое-где безумная Элис решила во что бы то ни стало, да «помочь» на с Мэттью «случиться вместе»… *** С самого утра в доме царил полнейший бедлам. Проснуться выпала мне честь вовсе не от горящего взора Эдварда (что в последнее время для него стало свойственно до неприличия), а от писка взъерошенной, опасно возбужденной и довольно энергичной сестры-шопоголички. Элис подняла (силой), затолкнула в ванну (также силой) и начала ритуальный танец по превращению дурнушки в сияющего лебедя. Ладно, сравнение неудачное, да и не хотелось бы обижать качественные потуги эльфийки своими притянутыми за уши отговорками – старалась она за десятерых, но неприятное начало дня оставляло за собой такой же непривлекательный осадок. На вопрос: «Зачем все это?» был полученный загадочный ответ в виде остро-бритвенной улыбки и сильным поблескиванием темнеющих янтарышей. Н-да… Совсем уже очеловечились – охоту посещают редко, кушают шедевры кулинарии часто. А ведь глазки то темнеют… Но сейчас о другом. Суть столь ответственного наведения марафета дошла до понятия уже к вечеру, когда совесть позволила не только восхититься трудами «милой» сестренки, но и проклясть как саму Элис вкупе с матушкой, так и весь чокнутый род Брэндонов. Эта невыносимая маленькая зазнайка устроила нам СВИДАНИЕ! «Нам» имеется в виду «нам с Мэттом». Какого дьявола пареньку вздумалось связываться с этой, этой, этой… Но он, очевидно, связался, раз невыносимая и вездесущая Элис взялась за дело. Джулианну, естественно, никто спрашивать не собирался. СЮРПРИЗ! Будь он тоже проклят… Упакованная в длинное светлое платье цвета Шампани с корсетным лифом и изящными, но строгими оборками. В руках – серебристая коробочка-клатч, в которую и сотовый не влезет. На ногах – ни грамма волос и классические шпильки из нежной светлой кожи. На голове и лице чувственная квинтэссенция аристократизма и гламурного шика. Именно такой я и предстала пред ореховы очи мистера Спенсера. Ни одного из доблестных мужчин клана Калленов дома не обнаружилось – уехали на рассвете на охоту в Национальный Канадский заповедник, и вернуться разве что через парочку дней. Что невероятно меня расстроило, ибо спастись за широкими спинами и прекратить этот цирк не представлялось возможным. Поэтому, скрипнув пару раз сердцем, а потом и зубами, пришлось ехать. Да и мальчишку расстраивать как-то жаль. Дорогой ресторан, изысканная кухня, причудливая атмосфера неспящего Сиэтла… Мэтт и вправду не поскупился создать изящную атмосферу праздника. Но наслаждаясь пищей и посмеиваясь над забавными шутками этого милого шатена, меня никак не отпускало чувство страха. Что же на этот раз приготовила мне судьба? Опять таки, странно, но я не испытывала к Мэтту ни одной отрицательной эмоции. Да, официально мы расстались, так быть может эта сказка и есть прощальный ужин? Он был хорошим другом, с которым по пьяной голове можно (и даже нужно) переспать, чтобы почувствовать себя желанной в глазах столь обаятельного представителя сильного пола. И рядом с ним действительно становилось лучше. И душе, и телу. Причем настолько, что начинало воротить. Слишком, слишком сладко. Невинные беседы о школе, успешно канувших экзаменах, вечеринке по поводу выпуска, о прошлом, настоящем и будущем… Зачем? Вот скажите, зачем надо было тормошить ненавистное будущее?! Парень вмиг растерял и веселость, и задор, замолчав на несколько тягучих секунд. После чего глубоко вздохнул, вышел из-за стола, встал на одно колено и начал клятвенную речь… Материализовавшаяся красная бархотка как по мановению волшебной палочки приоткрылась, являя свету довольно дорогое изделие ювелирной продукции. Изящная огранка колечка с тонким ободком, инкрустированным дюжиной сверкающих камней – украшение сверкало, озаряя даже пеструю «оправу». Любая девушка, которая только и мечтала узнать в себе скрытую принцессу, пришла бы в восторг, с визгом кинувшись на шею щедрому объекту, что преподнес столь желанное великолепие. Но разве я принцесса? Разве достойна хотя бы отголоском носить в себе подобное звание? Этот милый, успешный и такой очаровательный парень был уже дважды унижен, трижды оскорблен и не менее пяти раз обижен. И не кем-нибудь, а мною. Моим нестабильным поведением, постоянными срывами и страхами за чужие судьбы. Да я просто нагло его использовала, плюнув на предрассудки и судачества, удерживая возле своего ложа. И этот человек желает стать моим мужем?! Вот уж дудки. Слишком хорош. Слишком положительный для такой гадкой девки как я. Самокопание (с кем поведешься – так мне и надо) и презрение стали постоянными спутниками, что съедят на своем пути даже самое доброе и отзывчивое сердце. У Мэтта нет ни одного шанса. И, естественно, я ему отказала. Парень насупился, расстроился, но, после небольшой заминки, неохотно кивнул, словно признавая победу за другой стороной. А уже спустя несколько неловких минут, когда места за столом снова стали заняты, мы поговорили. И пришли к выводу, что какие-никакие, но друзья таки лучше, нежели враги. Если уж честно признаться самой себе, я поражалась такому человеку, как Мэтт. К концу вечера он смог даже улыбнуться, прозрачно намекнув, что у той, другой стороны, чертовски хороший блат, раз я отдала ему свое сердце. Ради приличия пришлось смутиться. *** Обратный путь к родным местам проходил, однако, в гнетущей тишине. Лишь шум мотора, да шорох колес по трассе. От заунывного брюзжания радио, какую бы волну оно не ловило, мы отказались. Наверное, нам двоим необходимо было подумать. Я наблюдала за одинаковым пейзажем за окном, сменявшимся таким же пейзажем, только на тон темнее, когда внезапно глаза уловили довольно живописную вывеску «Добро пожаловать в Ла-Пуш». Машина замедлилась, проскрипев шинами, и, одновременно с въездом на территорию квилетов на землю обрушился ливень. Воздух наполнился запахом озона. Мне хотелось спросить у Мэттью, почему он выбрал именно эту дорогу, ведь до особняка Калленов можно было добраться и другим путем, но… Его напряженное лицо, сжатые губы, натянутая кожа на костяшках пальцев, сжимающих руль… На тот момент мне подумалось, что он просто хочет оттянуть момент расставания как можно дольше, от того и выбрал длинный путь. Но, видимо, выбор делал вовсе не мистер Спенсер, а госпожа Судьба, раз автомобиль «свернул» сюда. *** Даже сквозь толстую стену ливня стали заметны сначала габаритные огни, и только потом знакомый, слегка обшарпанный и подкосившийся «кролик». Неказистая блекло-красная машинка Джейкоба явно была чуждой здешним сочно-зеленым лесам. И, как я уже успела убедиться, не только им. - Мэтт… Мэтт, стой…, - сначала несмело, неуверенно, с легким оттенком испуга. Потом сильнее, напористей, - Остановись, ну же! - Джул, ты чего? – не понял парень, уловив мой порыв выйти из авто, - Там же льет как из ведра! Думаешь сломались? Так давай, может, лучше я?... Теперь уже мне пришлось смотреть вопросительно, так как нездоровое любопытство росло стремительно и едва ли собиралось останавливаться на полпути. Спенсер намека не понял. Но в попытке номер два активно закивал в сторону моего наряда, намекая на дорогостоящий шедевр швейного мастерства и его дальнейшую незавидную судьбу, если меня нет-нет, да и вытянет на улицу. Да вот только забыл он про врожденное упрямство мисс Каллен… - Останься, Мэтт, - не просьба, приказ, - Вряд ли ТАМ нужна чья-либо помощь. - Тогда какой дьявол тебя тянет под ливень?! - Интуиция, - хмыкнув, ответила я, покидая салон. И тут же направилась к другому… Интересная эта штука – интуиция. Она сверлит пожестче дрели, грызет напористей голодного пса и раз уж выстреливает, то только в самую сердцевину. Идеальный охотник и заманчивый загнанный зверь в одном лице. И сейчас, глядя на «кролика», как на наживку, шла, волей-неволей ощущая одновременно и страх и предвкушение от будущего «улова». Причем тут вообще страх, спросили бы многие? О, это очень интересно… Боязнь или паника для жертвы естественна в отличие от чуждого ликования и эйфории. И наоборот. Но что, если не так? Что, если именно жертва ликует, а охотник от страха едва сводит коленки? Он гадкий, липкий, заползающий на спину и царапающий неприкрытые тканью лопатки. Если охотник заранее знает или догадывается, что же его ждет там, по ту сторону запотевшего стекла старенького Форда? Каждый шаг, что я делала по направлению к машине, давался не то, чтобы тяжело, а медленно и противоестественно, что ли. Словно невидимые нити тянут меня к железке на колесах, а я изо всех сил упираюсь. Да, мне не хотелось видеть что там, за стеклом скрыто и вообще происходит. И вместе с тем хотелось до скрежета зубов. Противоестественная ситуация. Сюрреальная. Но не подходить было уже слишком поздно. Что же я увидела по ту строну стекла? Вряд ли то, на что так рьяно надеялась. Разум то понимал, но сердце, такое трепещущее и судорожно сжимающееся не могло ни понять, ни принять. И столько вопросов, столько… Ради чего было брошено столько сил? Ради чего столько дней и ночей варить себя в собственном соку из вины, ненависти и презрения? Ради чего вообще нужна была вера и надежда, если Господин-Случай (под ручку с давней подругой старушкой-Судьбой) внезапно решил сократить запас кислорода и со всей потуги дать по дых? А я именно так себя и ощущала. Безродная масса из скрученных нервных комков, которую только как дуру, жалкую и самонадеянную, столько времени водили за нос. И избивают, избивают, избивают… Стояла, смотрела и не знала, как возразить, как вмешаться и остановить творящееся безобразие. В метре от меня, за тонким стекла скрывались два сплетенных тела, разгоряченных, страстных, таких притягательных и непохожих. Увлеченно занимаясь друг другом, их отнюдь не волновали погодные условия, будь то дождь, вьюга или даже маленькое землетрясение. Про такие осадки говорят, что и собаку на двор не выгонишь. Разве что у вас дома проживает огромный подросток-оборотень, который знать не знает куда же девать лишнюю энергию. Но… Только не так, черт вас всех раздери! Темная загорелая коренастая фигура и почти что прозрачная белая и совсем хрупкая. Горячие, обнаженные, свободные… Ни ведающие границ и преград. Джейкоб. Белла. Вместе. Сколько же я так простояла – с отсутствующим лицом пялясь сквозь мутную завесу? Казавшееся ранее болючие удары сердца теперь просто растворились в противной вязкой субстанции, опоясывающей трепещущий орган со всех сторон, подчиняя и снова не давая возможности вздохнуть. Один раз мне было знакомо чувство предательства, главным инициатором которого стал мой тогда еще лучший друг. Да, время давнишнее, и, как мне казалось, абсолютно нормальное. То была другая жизнь, полная определенных устремлений и целей. И мне ужасно жаль, что ничем приятным тот период не закончился. Люди наносят нам раны, порой маленькие, сродни царапине, а порой и глубокие, кровоточащие, не заживающие. Рваные края гноятся и ноют, а зияющая дыра не уменьшается, а лишь воспаляется, покрываясь коркой. Тогда мне удалось залечить рану и справиться с болью. Тогда я нашла в себе силы идти дальше, уже без него, моего друга. Да, порой шрамы тянут, не оставляя шансов забыть, но так нужно. Так я ощущала себя живой и готовой драться за свое будущее. А что же теперь? То кровавое месиво, что обнаружилось где-то в районе души, не шло ни в какое сравнение с легкими отголосками прошлого. Мой друг совершил ошибку, оступился, свернул не в ту сторону. Может, в силу столь юного для парня возраста, может в желании ухватить все и сразу – теперь и не разберешь. Нам всего лишь было не по пути. Но зато я точно знаю, что перед ним не стояла жизненно важная дилемма: вампир или оборотень. Непроходимый, твердый, таинственный мрак ночи или теплые, ласковые и такие нежные лучи солнца. Ему не пришлось выбирать между «люблю» и «люблю» - выбор ведь абсолютно невероятный, и заходить настолько далеко, чтобы тот, кто желает тебе добра, мокнул под проливным дождем, наплевав на страхи слечь с лихорадкой. Моя грудь не вибрировала, сдавливаемая истерикой, а в ушах не гудела кровь… А Белла так и не стала мне другом. КАК? Ну как она могла так поступить?! Каким образом милый, но слабый человек может причинять столько страданий? Невинная, горячо любимая, нужная… За что? За отказ переспать? Ох, ну что за нелепость. Если бы каждая за неимением желаемого по первому требованию сбегала в чужую постель, то чтобы стало с миром? Как бы выглядели женщины в лице общественности? «Хочу его… Хотя нет, хочу другого…». Гадко. Да, конечно, не мне судить поступок Изабеллы, учитывая как собственную, так и Эдварда провинность, но… Он же мужик, чтоб ее! У него ни черта не рвется, что в годы «новорождения» бронзоволосого упыря ценилось очень и очень высоко! Он не лишается невинности в полном смысле этого слова, даруя себя любимому и подтверждая кровью свою преданность и честность! А сейчас выходит, что самое что ни на есть дорогое, принадлежащее юной деве, мисс Свон отдала, да не тому! Нужно вздохнуть. Глубоко. И перестать терзать себя виной. Не усмотрела – за всем не усмотришь. Не остановила – я не скорый поезд. Сама виновата – вполне возможно. Эдвард… Нет, он просто сорвался. Оплошность моя, не его. Но Белла… Зачем предала? Зачем?... Вряд ли бы я поверила, что Блэк ее напоил, а потом неуклюже трахнул на заднем сидении поддержанного авто. Даже невоспитанный и своенравный индеец не поступил бы так с любимой девушкой. А Джейкоб ее любит, несомненно. Но кого же тогда любит Белла? Раньше я бы с уверенностью и пеной у рта доказывала, что Эдвард, Эдвард, только он и никого больше. Разве можно его не любить? Разве можно от него отказаться? А Джейк… Он ведь был другом, другом должен и остаться… *** За какие-то жалкие доли минут, среди опустошающего звона и шепота воды на неровной глади асфальта, Джулианна Каллен осознала себя абсолютно беспомощной. Маленькая потерявшаяся девочка, она снова забилась в темный угол и боялась поднять кудрявую голову. Она сопела в круглые коленки и нервно грызла кончики пальцев, боясь взглянуть на дверь. Там, за небольшой прямоугольной преградой был свет, свобода, забвение… А здесь лишь темнота. Вязкая, липкая. Кисейная. Чтобы обраться до заветной ручки, потребуется изрядная доля мужества и терпения. Бог ведь терпит и прощает ошибки своих подопечных и горячо любимых детей, так почему его дочь не может терпеть? Да, на ее, моем пути будут стоять толпы демонов, соблазняющих заманчивыми предложениями, но ведь сказки не для всех. Да и некогда принцам шататься по мрачным домам и вытаскивать наружу забитых, неуверенных в себе девчонок. Не в этот раз. Прервать мысленный поток помогли чертыхающиеся звуки и скрежет пружин в салоне «кролика». Судорожно смахнув прилипшие к щекам локоны, я неосознанно сделала шаг назад, пытаясь найти укрытие среди дождя. Отметила на лице посторонние соленые следы и сделала еще один вывод. Разрыдалась. Слабачка. Но вроде бы со слезами не так больно… Словно через полупрозрачную пленку видела, как сначала появилось массивное тело индейца, успевшего наспех накинуть шорты, а за ним, хлюпая босыми ногами по земле и скрываясь за широкой спиной, Изабелла. Знала бы девушка, как же меня одолевали злоба и обида. Вновь захотелось закричать не жалея сил, проклиная ее гордыню и неспособность принять выбор. Хотелось прыгнуть вперед, широко замахнуться и влепить смачную пощечину, грязно выругавшись. Невинная чистая овечка? Пфф! Такая же чистая, как стоптанные сапоги лесника! Это только на самой верхушке шоколадного колодца ее глаз прозрачная девственно-чистая, нетронутая вода. А ниже – черти штабелями до самого дна. Режущая, скручивающая в тугой узел обида быстро уступила место жгучей ненависти. Только уже не к самой себе и своим небезгрешным поступкам, а к ней. Именно к ней. Девочке, что наплевала и на предубеждения, и на советы, и на чувства. Чувства небезразличных к ней существ. И если за себя, Калленов, даже того Джейкоба я могла бы простить, но Эдвард… Нет, только не за него. Никогда. - Какого дьявола ты тут забыла, ведьма?! – взревел Джейкоб, наступая морально и физически. Белла за подтянутым телом еле заметно вздрогнула, переводя испуганный взгляд с меня на спину Блэка, а потом и в сторону притаившегося в машине Мэттью, - Катись отсюда подобру-поздорову, иначе я живо научу тебя не лезть в чужие дела! – оскалился брюнет, заслоняя Свон. Не знаю, чего от меня ждал взбешенный индеец. Возможно, что я испугаюсь и убегу, или наоборот, кинусь на него с кулаками, взывая к совести. Но ни то, ни другое меня не интересовало. Забавно, как Джейкоб, обозлившись, выдыхал мне в лицо ругательства, а я, тем временем, освобождалась от своего гнева. Блэк и вправду меня не интересовал. Все это время, продрогшая до нитки под нещадным и столь холодным для лета Форкским ливнем, я смотрела на Изабеллу. В моих глазах все еще стыли слезы, отчего образ девушки расплывался, ни давая возможности сфокусироваться на криках ее спутника. - Как? – прохрипел незнакомый голос, который принадлежал мне, - Как ты могла так поступить с НИМ? Он…, - я сглотнула, ощущая горечь на языке, - Он верил тебе! Звал, ждал, боялся… Ты ведь нужна ему! Ты! Именно ты, Белла! – горячие слезы вновь потекли, орошая побледневшие скулы, - Ждал… ждал… Столько лет ждал… - Я тоже ждала достаточно! – ощетинилась в ответ девушка, явно подразумевая совсем другое, - Или, может, мне рассказать тебе, о, сердечная Джулианна, о своих муках от постоянных отказов?! Я не ребенок, чтобы меня укладывали спать, подпирая по краям одеяло и угощали на ночь поцелуем в лоб! Лоб, черт возьми! А Эдвард…, - невесело усмехнувшись, Белла помотала головой, - Думаешь, то был первый раз? Ха! Как бы не так! Второй, может быть, пятый, или даже десятый… И всегда это твердое «Нет!», словно перед ним не его невеста, а племянница или, еще хуже, дочь! Да меня уже тошнит от его заботы и нравоучительных лекций! «Милая, любимая…», - перекривляла голос вампира Белла, - Да будь проклято то чувство, где мой парень не может толком меня и «полюбить»! Я неверяще качала головой. Любовь? Нет, то лишь руины разбитых мечт юной девчонки. Эгоистичной, жадной, желания которой пошли прахом, и она тут же кинулась искать источник насыщения. Искать в другом, более доступном месте. - Ну ты и дрянь… А она смотрит, зло так, прищурено и даже обиженно. Вина? Вряд ли. - А ты на себя посмотри, «сестричка»! – выплюнула последнее слово Белла и скрестила руки на груди, тоже ежась от дождя. - Я и не отрицаю, - смиряюсь – то правда, - Да вот только хотя бы с одним из них я честна. Не стоят два разбитых сердца моей гордыни. Изабелла порывалась сказать что-то в ответ, но Блэк ее остановил. - Не надо, Беллс. Ты не обязана оправдываться перед ней. И ничего ей не должна. Мы не должны, - подчеркнул индеец, сверкнув глазами-ониксами. Хм. А ведь тоже правда – не должны. Ни делать что-то, ни внимать доводам рассудка. Они свободны и рвутся познать прелесть дурманящий вкус жизни, вдохнуть его полной грудью, отбрасывая в сторону такие незначительные детали, как «нельзя», «неправильно», «не по-человечески». К чему ждать, если желаемое само скачет в руки? К чему лишние отговорки и чужие неурядицы, если счастье – вот оно, можно потрогать пальчиками? И разве что глупец откажется от желанного кусочка осязаемой свободы, такой пьянящей и сладкой. А ни Белла, ни Джейкоб глупцами не были. Вот только предательство, по моему мнению, в чужой карман не запрячешь. *** Наверное, мыслетек настолько далеко меня занес, что я даже не заметила приближения Мэттью. Парень неловко положил руку на мое плечо, сдавил будто ободряя, и потянул назад. Тяжелый подол платья поволокся следом. - Джул? Давай я отвезу тебя домой? - А? – я моргнула, пытаясь привести голову в порядок, - А, да… Домой… Да. Мы ведь ничего не должны, - повторяла как в бреду, - не должны… Да. Отвези меня домой, Мэтт. И ни о чем не спрашивай. Пожалуйста. Не должны… Не должны… Не должны… Передернув плечами от холода и влаги, продрогнув и замерзнув, я все же нашла в себе силы оглянуться на то место, где пару минут назад стоял «кролик». *** С того вечера кануло несколько дней, а я до сих пор продолжаю носить в голове слова Изабеллы. Я размышляла, спорила сама с собой, просила совета у пустоты, «зависала», кружась по дому словно во сне и думала, думала, думала… Правы ли они? Права ли я? Что делать? Как быть? Кому уступить, а с кем бороться? Невольно взгляд остановился на рыжеволосом вампире. Он играл новую мелодию. Грустную, холодную. Мелодию его настроения. Не скрываясь, а повествуя о своих эмоциях миру, раскрывая самую суть. Он больше не злился на меня. Смирился. И музыка, вылетающая из-под его изящных пальцев тому подтверждение. Они порхали по черно-белым клавишам, такие завораживающие, такие живые… Завтра у него день рождения. Эдварду уже сто восемь. Будет пикник и брусничный пирог. Может быть, охота. Тесный круг семьи. А вечером… Вечером я попытаюсь сказать ему правду. Да, именно так. Попытаюсь… А пальцы все порхали и порхали, рождая новую мелодию…