Добровольное рабство

В нашем мире миллионы людей, они все стараются взаимодействовать друг с другом, словно все находятся на одной ступени. Равенство, свобода слова, вероисповедания и прочие другие демократические свободы – всего лишь слова, накарябанные кем-то на бумаге. На деле нет ни одного места, где все это соблюдается. Есть те, кто правят, есть те, кем правят – так было всегда, и даже через сотню лет ничего не изменится. В нашем мире огромное количество людей, и их не измерить одной цифрой – кто-то умирает, кто-то рождается, - нет постоянного количества. И представьте, что у каждого из них есть свой мир, в котором они живут, в который пускают родных и близких, который закрывают от посторонних людей. У меня тоже есть свой мир, точнее, целых два. И я из того меньшинства людей, кто действительно знает границу между своими мирами, строго соблюдает ее и не пускает на определенную территорию других. Мой внешний мир – мой бизнес, моя работа, связи, сделки – все, что связано с деньгами, что вращается вокруг них. Я точно знаю, где работа, а где развлечения, впрочем, на последние у меня совершенно нет времени. К тому же, когда тебе переваливает за тридцать пять, развлечения не кажутся чем-то важным, на что стоит тратить время, неумолимо летящее вперед. Мой внутренний мир - это мой дом, все, что находится в нем, мое личное пространство. Туда не проникнет взгляд никого, этого мира не коснется рука ни одного из тех людей, с кем я работаю или держу тесную связь. Можно было бы подумать, а как же друзья и родственники, которых следует приглашать в гости на день рождения или прочие праздники? У меня нет ни тех, ни других, и я не горю желанием обзаводиться ими, по крайней мере, не сейчас, когда в жизни наконец-то стало все стабильным. Да, я обожаю стабильность, стабильность моего внутреннего мира, когда все на своих местах, когда никто не дергает меня, когда в доме тихо. Я обожаю приходить домой, когда уже темно, когда в квартире потушен свет, когда полная тишина. Мне приносит удовольствие проходить по чистым полам, отполированным до блеска, который заметен даже в темноте, видеть теплый ужин на столе и бокал моего любимого вина. Мой питомец, как всегда, позаботился обо мне, неслышно передвигаясь по квартире, словно маленькая тень, не видимая лишь до определенного момента. Он не заснет, не дождавшись меня, сидит в полной тишине и одиночестве, но даже не включает свет, и я не знаю, что у него в голове. Ужин, как всегда, превосходный, и единственное, что я с недавних пор делаю в этом доме – ставлю посуду в раковину. Каждый раз, когда я пытаюсь уловить взглядом его фигуру в полумраке квартиры, мне кажется, что я на охоте на маленького хитрого зверька. Так хочется поймать его, зажав где-нибудь в самый неожиданный момент, впиться в его сладкую кожу, оставляя свои хозяйские метки, но мне еще ни разу не удалось поймать его. Расслабляясь в теплой ванне, специально приготовленной для меня моим питомцем, я думаю только о нем. Никогда не понимаю и не замечаю, когда он успевает все делать? Изредка я только слышу, что он возьмет мои вещи, кинутые на диван в гостиной, и зашуршит в сторону спальни, и даже становится жутко от этих звуков – обычно вокруг тишина. Думать о чем-то ином нет желания, и к тому же я давно разграничил свои миры: дома мысли только о доме, никакой работы, никаких иных забот. Я прохожу по коридору до спальни, гася за собой свет в ванной и на кухне, где уже все убрано – успел заметить. Уверен, мой зверек уже ждет меня в спальне, и меня одолевает особый соблазн. Говорят, что манит больше всего то, что недоступно, но я бы с этим не согласился. Он доступен для меня всегда, в любое время дня и ночи, но не перестает манить меня, словно на часок захватывает в плен и держит, держит, пока хватает сил. Открыв дверь, я замечаю, что на кровати под одеялом что-то зашевелилось. Он никогда не засыпает, если рядом с ним в постели нет меня, и это добавляет очков моему самолюбию. С его обнаженных плеч и спины соскальзывает одеяло, падая на простынь и прикрывая колени. Тонкий силуэт вырисовывается на фоне не зашторенного окна, будто светится темным светом. - Все ждешь меня? – я не могу не улыбнуться, подходя к постели и касаясь пальцами его лица. - Позволь? – шепотом спрашивает он, после кивка, и тянется пальцами к поясу моего халата. Он не моей нации – японец, очень плохо разговаривающий по-английски, но прекрасно понимающий меня. Его необычный акцент всегда вызывает у меня улыбку и иногда даже умиление, он говорит со мной только на моем языке, когда может выразиться, потому что я не понимаю его иначе. Иногда я слышу, как он разговаривает по-японски, когда звонит сестре, и всегда мечтаю понять этот прекрасный язык. Может быть, он прекрасен только на его губах, но японская речь – лучшее, что когда-либо мне удавалось услышать. После моего кивка, он уверенно развязывает пояс халата цепкими тонкими пальцами и поднимается выше. Его нежные руки скользят по моей шее и плечам, освобождая меня от одежды. Я уже давно не видел его смущения, неловких и неуверенных действий, он точно знает, что от него требуется и как это сделать. Я аккуратно опрокидываю его на спину, оказываясь сверху над моим беззащитным зверьком, и запускаю пальцы в его густые черные волосы. Никогда прежде мне не приходилось любоваться контрастом таких темных волос и светлой-светлой кожи, бархатистой и идеальной по всем моим параметрам. Из-за его хрупкого телосложения он напоминает мне снежинку, упавшую на руку, и в такие моменты смотришь на нее и боишься шевельнуться, чтобы она не растаяла или не сломалась. И даже имя у него снежное – Юки. Он всегда прикрывает глаза, когда я касаюсь губами его лица, и ждет продолжения моих легких поцелуев, на которые я никогда не скуплюсь. Целовать его одно удовольствие – тонкие пальцы Юки скользят по моим плечам и спине, нежно поглаживая и расслабляя. Добираясь до его шеи, я слышу первые тихие стоны, еще сдерживаемы им, видимо, из его эстетических соображений. Больше всего мне нравится переворачивать его на живот и целовать спину вдоль позвоночника, гладя руками нежную кожу хрупкого тела. - Как ты прекрасен, - шепчу я ему на ушко, согревая его своим телом и держа его как можно ближе к себе. - Мх… нет-нет, - Юки уже сбивается от моей ласки и от легкого головокружения начинает забывать английский, и не может выразиться на нем. И очень часто в порыве дикой страсти, когда его накрывает с головой, он то шепчет, то выкрикивает что-то по-японски, и это сводит меня с ума еще больше. Я оставляю пару ярких отметин на его шее, плечах и груди, потому что никто больше не смеет прикасаться к моему мальчику, хотя я знаю, что в квартире никогда не появится кто-то третий. Слушая тихие выдохи, видя, как он закусывает губы, я спускаюсь ласками все ниже и ниже, довольно медленно, мучая и его, и себя. Юки сжимает пальцами мои плечи и откидывает голову назад, разводя передо мной тонкие ножки, которые я всего лишь одной рукой мог бы обхватить у щиколоток. Горячий и узкий он принимает меня целиком, подаваясь навстречу и прогибаясь в пояснице. Блестящие черные глаза смотрят на меня с безудержным желанием, я и не заметил, что за все это время сумел так сильно развратить столь невинное существо. Да, я был первым мужчиной в его жизни и остаюсь единственным, кто так свободно и откровенно касается его тела. Уверен, он сам не подпустит кого-то к себе так близко, так что ревновать не приходится, но это хорошо – ревность делает из меня зверя. Юки сцепляет ножки за моей спиной и иногда двигается сам, когда я беру небольшой перерыв. Он безумно любит, когда я прижимаю его к постели, кусаю его шею и двигаюсь в среднем темпе одновременно, и именно тогда он дарит мне самые сладкие и протяжные стоны. Его можно брать, как угодно: нежно или грубо, быстро или медленно, тупо трахнуть для своего удовольствия или насладиться целой ночью любви. Это моя личная шлюха и верная мне собака, которую можно посадить на цепь, и будь на то возможность, он даже станет есть из моей ладони, но я давно не позволяю себе такую грубость. И сейчас, имея его нежно и ласково, шепча на ухо приятные слова, я довожу его до того состояния, когда он перестает осознавать, что происходит. Юки царапает мои плечи и спину, полностью и открыто отдаваясь мне, сладко постанывая и извиваясь в моих руках. - Moui… moui*, - наконец-то он начал говорить на своем языке – главный признак того, что ему очень хорошо. С этой секунды все существо Юки принадлежит мне, я беру его все резче и сильнее, а в ответ слышу громкие откровенные стоны. Он шире раздвигает ножки и весь дрожит от безумного возбуждения. Я целую его везде, где могу, оставляю едва заметные засосы, которые на следующее утро уже будут не видны – мне не хочется портить вид его славной кожи. Сжимая пальцами его талию, я с остервенением вдалбливаюсь в податливое тело и, не сдерживаясь, кончаю в него, рыча от удовольствия, прижимая его к постели. Если бы не мой вес, Юки выгнулся бы дугой, расцарапал мне спину еще больше, но он лишь громко застонал и сразу после меня достиг разрядки без прикосновения. Тяжело дыша, хватая губами воздух, он приходит в себя после такого очень долго. - Устал? – шепотом спрашиваю я, но в ответ получаю несвязную японскую речь и отрицательное мотание головой – он еще не понимает меня, не настолько быстро отошел, чтобы воспринять чужой язык. Я никогда не тороплю его, не пытаюсь вдолбить что-то, пока он, словно марионетка, легко управляем. Юки очень легкий по весу, и его расслабленное тело я, как куклу, укладываю рядом с собой, накрывая одеялом. Его голова лежит на моем плече, и я жду, пока он ее приподнимет, чтобы посмотреть, уснул ли я. - Не спишь? – уже по-английски спрашивает он, отойдя и вернув себе свой разум. - Нет еще, - я улыбаюсь и глажу его по голове. – Юки, скажи, тебе нужно что-нибудь? - Что-нибудь? Например? – не понимает он. - Что-то из одежды, средств связи, скажем, новый телефон или что-нибудь еще? - Ох, нет, - он быстро садится, оборачиваясь ко мне и растерянно смотря. – Нет, нет, я… я нуждаюсь не в вещах. Я посмеиваюсь, ведь он опять коверкает фразу. Юки никак не может научиться хорошо говорить по-английски, и я тайком от него начал подучивать японский, чтобы ему было проще, да и мне понятнее. - Я ни в чем не нуждаюсь, - поправляю я, ласково потрепав его по голове. - Ни в чем не нуждаюсь, - медленно повторяет он, а затем тянется к тумбочке. Включив торшер, он хватает со столика блокнот и ручку и протягивает мне. - Что это? - Помоги мне, - просит он, пролистав несколько страниц и положив все на мою грудь. – Ни в чем не нуждаюсь… да, так. Я киваю и записываю фразу на английском в блокнот, видимо, он все же старается лучше меня понимать и кое-что записывает, и как же я могу ему отказать в подобной помощи? Юки, довольный, как ребенок, убирает все на место, гасит свет и так же ложится мне на плечо, обнимая и проводя пальцами по моей груди. - Юки, можешь спеть мне ту песню снова? – прошу я, прикрывая глаза, желая насладиться его тонким, мягким голосом. И он, продолжая так лежать со мной, начинает тихонько петь на японском, пробуждая в моем воображении различные картинки из Страны Восходящего Солнца. Странно, но как-то раз я слышал его разговор с сестрой по телефону и уловил, что Юки совсем не собирается возвращаться на родину. Конечно, он не может этого сделать по одной простой причине – его паспорт лежит у меня в весьма надежном месте. Но ведь я даже не вижу у него желания вернуться, словно тут ему все нравится, все устраивает, он совершенно не скучает. Не знаю, что держит его подле меня, если, конечно, не считать моих собственных цепей. Он ни разу не пытался сбежать или сделать что-то плохое мне. Интересно, если я скажу ему, что он свободен, он уйдет? * Moui… moui – еще, еще.