И пусть боги не вмешиваются

Он просил называть его Джастином. Невысокий, спокойный, внешне непримечательный двадцатилетний разведчик, о котором Реджи смог узнать совсем немного. Лишь имя, возраст, звание и тот бесспорно значимый факт, что они с Пирсом знакомы достаточно давно. Давно – и, очевидно, весьма неплохо. Ровно настолько, чтобы общаться без формальностей и замолкать, когда Реджи оказывался слишком близко. Кем бы Джастин ни был и какие бы поручения ни исполнял, он явно пользовался доверием фрументария. И что-то – возможно, интуиция – подсказывало, что во многом это доверие взаимно. А еще – строго обоюдно. Во всяком случае, на отирающегося поблизости рекрута точно не распространялось, что начало здорово напрягать уже к концу первых суток, проведенных втроем. Не меньше напрягала и откровенная неприязнь, которую молодой курсор даже не пытался скрывать. После пары неудачных попыток завязать разговор на третью Реджи уже не отважился. В беседах Джастина и Пирса то и дело звучали знакомые имена и названия, упоминались Рино, Бишопы, Дюпон… Реджи не знал, о чем и в какой форме Пирс успел рассказать, однако подозревал, что именно здесь таится корень неприязни. Лучше не лезть на рожон, не напоминать о себе лишний раз. Однако вскоре выяснилось, что ситуация куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Выяснилось случайно – тогда, когда Реджи думал, что самое тяжкое уже позади. Что месяц чудовищно сложного пути наконец-то привел к заветной цели и можно вздохнуть с облегчением, а заодно осторожно порадоваться тому, что все еще жив и сравнительно здоров. – Реши проблему, – шептал Джастин, пребывая в твердой уверенности, что Реджи спит, повернувшись спиной к металлической бочке, в которой уже успел потухнуть разведенный с вечера костер. – Это не проблема, – отвечал Пирс и тоже не знал, что Реджи слышит каждое слово. Джастин настаивал, Пирс возражал. По другую сторону сетчатого загона, в котором у ступивших на территорию Нью-Вегаса путников была возможность бесплатно заночевать, прогуливались бойцы НКР. Горели фонари, скулили и потявкивали служебные собаки. Яркие, холодные прожектора подсвечивали две огромные металлические статуи, возвышавшиеся чуть дальше по обеим сторонам дороги. Аванпост Мохаве дремал, но не спал. Реджи, пряча лицо от курсора и фрументария, глаз сомкнуть не мог. Забыл, когда в последний раз полностью отключался от реальности, привык реагировать на каждый шорох, вздрагивать от звуков, движений, мыслей. Всматриваться в темноту какой-нибудь заброшенной лачуги или узкого ущелья, ожидая увидеть то ли когтя смерти, то ли фрументария, крадущегося с ножом... То ли когтя смерти с ножом – почему бы и нет. – Полторы недели, – говорил Джастин. – Если все сложится удачно, обернусь быстрее. Если нет, найду возможность предупредить. – Не забудь про деньги. Сойдут любые – доллары, крышки, динарии… – Того, что я дал, хватит на отель и еду. Переговорю с нашим человеком в Маккарране. Если задержимся, он наверняка сможет помочь. – Агента в Маккарране не трогай. Пока ситуация неясная, риски не определены… – Мне в любом случае придется с ним связаться. Узнать обстановку на побережье, оформить документы… Ты прав, – Джастин понизил голос почти до шепота, и Реджи затаил дыхание. – Ситуация непростая, и ты ее усложняешь еще больше. – Каким же образом? – Вот этим. Мимо загона прошли двое солдат – курили, о чем-то негромко беседовали. До Реджи донеслись шорох, вздох, еле слышное позвякивание металлических пряжек брони. И снова тихий голос Джастина: – Это может здорово все усложнить. Реши проблему. – Я уже говорил. Он не проблема. Тело застыло в позе, которая с каждой секундой казалась все более неудобной. До судорог хотелось хотя бы ногой подергать – но Реджи не решался даже сглотнуть. – Его не должно здесь быть. Его вообще не должно быть. Тебе следовало разобраться с этим еще в Нью-Рино. – Будешь говорить, что мне следовало делать? – Не буду. Но ты не единственный агент на западе. Если обо всем этом узнают… – Тише, – одернул Пирс, и Реджи, скосившись, снова увидел две пары солдатских сапог, услышал чужие голоса, почувствовал запах табачного дыма. – Если узнают, – продолжил Джастин, – к тебе возникнет немало вопросов. Ты уверен, что сможешь ответить на них? Я могу понять, что тобой движет, но хватит. Не подставляйся, не подставляй меня. Это того не стоит. – Это уже стоило мне кучи денег, времени и сил. – Абсолютно бессмысленное вложение. Сквозь нарастающую панику Реджи отчетливо расслышал непонятно чей смешок. – Он же никто, – подытожил Джастин, и его шепот вдруг стал подчеркнуто доверительным. – Хуже животного. Хуже раба. Мне все равно, что ты будешь делать. Главное, реши чертову проблему. – Довольно. Я понял. Реджи показалось, что он вместе с засаленным матрасом, на котором до него наверняка ночевали сотни вонючих оборванцев, примерз к земле. Наутро курсор ушел – с первыми лучами солнца направился на северо-восток, с совершенно безразличным видом прошагав мимо снующих по территории аванпоста бойцов Республики и даже махнув рукой часовым. Не позавтракал, не заглянул в местный барчик, откуда уже в такую рань доносилась веселая музыка и звучала неразборчивая радиоболтовня. Шепнул напоследок: «Vale», и Пирс ему ответил. Реджи – нет.

***

Нью-Вегас встретил путников не салютами и фанфарами. Не бьющим по глазам светом неоновых огней и не музыкой, струящейся со всех сторон. Он встретил их привычными пустошными пейзажами, песчаными вихрями, горячим солнцем и унылыми милями раздолбанных дорог. Если бы Реджи не знал, где находится, то не смог бы отличить эту местность от пустошей Калифорнии или даже Аризоны. Та же растительность, те же скальные массивы, одинаковые холмы и высохшие сотню лет назад озера. – Для начала заглянем в Примм, – сообщил Пирс, и Реджи лишь слегка кивнул, услышав знакомое название. – Мне нужно заполнить формы, сообщить об утерянном заказе. И, пока курсор Устин не вернется… – Джастин. Он тысячу раз просил называл его Джастином. Пирс хмыкнул. – Конечно, – согласился, неторопливо шагая в ту сторону, где поблескивали в лучах восходящего солнца какие-то высокие округлые строения. – Конечно Джастин. Так вот, пока он не вернется… – Кто он такой? Перебив фрументария во второй раз, Реджи внутренне собрался. Сделать это было непросто – после ночи, проведенной на нервах и адреналине, его наконец отпустило. На смену граничащей с паникой растерянности пришла мутная, сонная апатия. Он плелся рядом с Пирсом, время от времени зевал. Сквозь прищуренные веки глазел по сторонам, выискивая хоть какие-то ориентиры, помимо заброшенных построек и двух огромных статуй. Пару раз спотыкался и усердно пытался свернуть себе шею, ведь статуи, оставшиеся за спиной, при дневном свете смотрелись еще более впечатляюще и притягивали взгляд. Высоченные – с пятиэтажный дом, если не выше – человеческие фигуры, собранные из металлических обломков. Одна из них изображала элитного рейнджера НКР в форменной броне и шляпе, вторая – пустынного рейнджера, про которых Реджи рассказывали еще тогда, когда он даже не числился в рекрутах. Враги Легиона Цезаря пожимали друг другу руки, и этот союз, как знал каждый легионер, в свое время стал крайне значимым для обеих сторон. Республика укрепила свои позиции в регионе, а пустынные рейнджеры заручились поддержкой самой многочисленной армии по эту сторону реки Колорадо. Объединились против общей угрозы. Лестно, когда тебя оценивают столь высоко. – Впечатляет? – Пирс проследил за его взглядом. – Принято верить, что у этих парней брак по любви, но на деле – один лишь сухой расчет. Кое-кто в НКР и вовсе считает это классическим мезальянсом… Он разведчик. Связной. Мой старый знакомый. Размышляя о статуях, НКР и рейнджерах, Реджи не сразу понял, что Пирс ответил на предыдущий вопрос. Отчего-то фрументарий долго подбирал слова. – Старый? Ему же всего двадцать лет. – Сын моего старого знакомого. – Вы работаете вместе? В смысле, с Джастином. – Работаем? А откуда, позволь спросить, такой интерес? Реджи пожал плечами, поправил вещмешок, сунул руки в карманы недавно купленных армейских штанов. На самом дне левого нащупал последнюю таблетку детоксина – без упаковки, запутавшуюся в каких-то нитках и облепленную песком. Может, проглотить? Сама по себе она, конечно, не взбодрит, но час-другой внутренности будут гореть так, что станет не до сна. Глядишь, и мозги прояснятся, удастся сообразить, как действовать дальше, что делать, что говорить… – Я ему не нравлюсь, – пробормотал Реджи, продолжая ощупывать таблетку и издали рассматривая высокие изогнутые мостки, под которыми приютились вроде бы вполне целые довоенные строения. – Это так. – И вам тоже. – О, а это неправда. Я от тебя в полном восторге. За минувший год Реджи привык ко многому. Ощущение «нечего терять» вдруг тоже стало по-своему привычным. – Но не в таком, как от Джастина. Пирс сбился с шага. Вот оно, вяло подумал Реджи и притормозил. Сейчас ударит. Вряд ли прямо здесь размажет по присыпанному песком и щебнем асфальту, но и церемониться не станет. А может, и размажет. Даже следующий в небольшом отдалении торговый караван этому не помешает. Это же Запад, тут всем на всех плевать. – Ты не понял, – отчеканил Пирс, и ноющее ощущение внизу живота отпустило так же резко, как и скрутило секундой ранее. – Речь об обоюдной услуге. Один человек делает мне одолжение уже много лет. По ту сторону дамбы. Я в свою очередь приглядываю за его сыном здесь. Иногда решаю его проблемы. Реже – курсор Устин помогает решить мои. – Что за проблемы? – вытолкнул из себя Реджи. – А вот это тебя уже не касается. – А… что вы получаете взамен? – Это тебя a fortiori¹ не касается. – Что же меня тогда касается? Вопрос остался без ответа. Поднявшись по разбитой дороге, они миновали длинное решетчатое ограждение, свернули направо, ступили на широкий каменный мост. Местами целый, местами – зияющий дырами, поверх которых кто-то заботливо, но криво уложил доски, металлические листы и куски шифера. По другую его сторону Пирс остановился. Осмотрелся. Реджи озирался тоже, машинально выискивая то ли солдат НКР, то ли давным-давно мертвых рейдеров, хотя прекрасно знал, что их здесь нет. Интересно, что стало с Дрю и его бандой? Они ушли туда, куда собирались, или бойцы Республики не позволили им этого сделать? Накрыли ублюдков прямо там, в узком ущелье, зажали между скал, выкосили автоматными очередями, подорвали гранатами… Разрозненные воспоминания – как осколки битого стекла. Острые, колючие, и единого целого из них уже не собрать. Хотелось скривиться, поежиться, но под взглядом Пирса Реджи изо всех сил сохранял нейтральное выражение лица. – Я жду вестей с востока, – прозвучало неожиданно тихо. – Уверен, вести будут скверными. Но с другой стороны… С другой стороны, тогда я освобожусь от обязательств и наконец-то с огромным удовольствием сверну шею этому гаденышу. – Кому? Сэр?.. На секунду опешив, Реджи поторопился нагнать фрументария, который бодро двинулся вперед, мимо металлических урн и покосившихся скамеек. По левую руку возвышалось целое трехэтажное здание из серого бетона, справа лежали в руинах когда-то бывшие жилыми дома. Миновав первый дверной проем, ведущий в недра пыльных, изрезанных резкими тенями развалин, Пирс остановился возле второго. Коснулся целой, недавно покрашенной входной двери, но, с секунду подумав, опустил руку. – Курсор Устин очень интересный молодой человек, – сообщил. – Не по годам сообразительный. Гибкий. Амбициозный. Нередко полезный. Но наше с ним сотрудничество носит вынужденный характер. Предполагает слишком много компромиссов. Меня это чертовски утомляет. – И вы вот так просто мне об этом рассказываете? – Реджи пялился на большой вращающийся стенд на площади впереди. Рассматривал напоминающее быка животное и буквы, из которых без труда складывалось слово «отель». – Ты не проболтаешься. Невинная на первый взгляд фраза отчетливо прозвучала угрозой. Едва Пирс снова потянулся к дверной ручке, Реджи шагнул вперед, ступил на разрушенный бордюр: – Почему не проболтаюсь? Я могу. Я же идиот. Вы так все время говорите. Я… – Невероятно. Ты в самом деле веришь всему, что я говорю? Тогда ты и впрямь идиот. За мной, – Пирс наконец толкнул дверь. – И молчи, не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус… День добрый! Я ваш сотрудник, курьер «Мохаве Экспресс». С кем я могу переговорить по поводу утерянной корреспонденции? Тесный офис приветствовал их бодрым треском радиоприемника и густым ароматом свежезаваренного кофе.

***

«Какой-нибудь фокус» Реджи выкинул меньше чем через сутки. Возможно, ничего подобного не случилось бы, наберись он смелости высказаться начистоту. Но, пока Пирс объяснялся с пожилым мужчиной в офисе курьерской службы, приступ внезапной храбрости сошел на нет. Нужные слова в подходящие фразы не собирались. Нечто, хотя бы отдаленно напоминающее диалог без кровопролития, не выстраивалось даже мысленно. Реджи то била нервная дрожь, то одолевала сонливость. Он отказался от обеда в Примме, с трудом затолкал в себя кислое яблоко, купленное Пирсом у остановленных рядом с городом торговцев. На глазах фрументария молча и торжественно принял последнюю таблетку детоксина, запил ее парой глотков воды и ждал любых комментариев – хоть едких, хоть преисполненных гнева и разочарования. Не дождался. – Нужно еще доставить пару конвертов, – обронил Пирс где-то между вечерним привалом на обочине и вялой перестрелкой с шайкой головорезов, караулящих путников за выцветшим дорожным стендом. – Что? – спросил, заметив недоумение. – Это тоже моя работа. А потом и с остальным разберемся. – А с этими что? – мыском высокого ботинка Реджи толкнул лежащее вниз лицом тело, пока фрументарий проверял разгрузочный пояс другого. – Осмотри. Найдешь химию – не вздумай даже прикасаться… Хотя лучше подойди сюда. Взгляни. Реджи подошел. Склонился над трупом девушки… Нет, все-таки женщины – уже не юной, темнокожей, с выбритыми наголо висками. В броне, сделанной из пустошного мусора и грязных тряпок. Подобная броня совершенно не казалась надежной – ни прочного нагрудника, способного защитить от холодного оружия и скользящих огнестрельных ранений, ни фиксирующих суставы накладок. И стрелять не надо – одного точного удара достаточно, чтобы вывести такого противника из строя. Взгляд Реджи переметнулся с чужой брони на собственные руки. Затем на руки Пирса, которыми тот зачем-то ощупывал лицо покойницы. – Видишь? Пальцами с коротко постриженными – и когда только он успел? – ногтями Пирс растянул пухлые губы мертвой рейдерши, и Реджи, склонившись над телом, нахмурился. Из бледных десен торчало два ряда грязно-желтых зубов. Не ровных, как у всех обычных людей, а острых, треугольных, делающих рот похожим на створки капкана. В местах сколов зубы почернели, но каждый из них был на месте. – Полагаю, с такими ты еще не встречался. Реджи покачал головой. Такое он и правда видел впервые. – Это «Шакалы», – пояснил Пирс, найдя на окровавленной броне сравнительно чистое место, чтобы вытереть об него пальцы. – Точат зубы, чтобы было удобнее вгрызаться в плоть. «Наверное, вот так поступать с зубами – это адски больно», – пронеслось в голове. Даже на секунду представилось, насколько – и челюсти заныли, рот заполнился слюной. – Так они… они что… – Каннибалы, – Пирс выпрямился и, жестом подозвав Реджи ближе, сунул ему в вещмешок снятый с трупа револьвер, кинул туда же горсть патронов. – Безмозглые, накачавшиеся химией дикари. Совсем не такие, каких мы уже встречали. Помнишь? Та семья выглядела славной. Реджи сглотнул. Вот он, шанс. Вот возможность начать разговор. Все объяснить про когтя смерти, заверить, что позорное бегство было не столь уж позорным, потому что, останься Реджи на месте, монстр просто разорвал бы его в клочья. А потом, когда Пирс выслушает, сделать то, что пока казалось абсолютно невозможным, – рассказать про Питера Максвелла. И заодно как-нибудь убедить, что он, Реджи, на самом деле не проблема. Что, невзирая на любые обстоятельства, он остается верным Цезарю, преданным Легиону, и что бы там ни говорил Джастин… – К слову. Я тебе не рассказывал про своего деда? – Про… деда? Нет, сэр, не припоминаю. – Неужели? – стоя над телом, Пирс смотрел спокойно и внимательно. – Я готов спорить, что упоминал о нем при тебе. – Про то, что он был… религиозным? Миссионером? – Вот видишь. Все ты прекрасно помнишь. – Я… нет. Нет, сэр. То есть, если надо… Пирс покачал головой. – Не надо, – заверил. – Лучше собери оставшиеся стволы. Пара сотен крышек лишней не будет. Реджи в последний раз посмотрел на расслабленное лицо мертвой женщины. Словно наяву увидел, как заостренные зубы с подгнившей, поврежденной эмалью вгрызаются в человеческую плоть. Выдохнул. Куда, черт подери, смотрит НКР? Как она вообще допускает, чтобы по здешним дорогам разгуливали рейдеры-каннибалы? Это отребье сбивается в банды, нападает на путников и грабит торговые караваны… Затачивает зубы и жрет других людей! А Республике будто бы наплевать. Неужели так сложно навести здесь порядок? Выделить сотню-другую человек, пройтись по каньонам и ущельям, заглянуть в каждую пещеру, каждый уголок. Прочесать местность, не экономить боеприпасы, стрелять на поражение. Главарей – казнить. Показательно, публично, чтобы местные это видели, чтобы не только прониклись благодарностью, но и знали, что так будет с каждым, кто рискнет пойти против установленного закона. Было бы здорово посмотреть на тех же «Гадюк», в судорогах корчащихся на крестах. На «Шакалов», конечно, тоже, но на «Гадюк» – особенно. На каждого из них, потому что это они сотворили с ним такое. Надели ошейник, подсадили на наркоту и совершенно невероятным образом заставили цепляться за жизнь так, словно она все еще имела какое-то значение. Да, было бы здорово посмотреть, как они расплачиваются за это. Татуированный ублюдок Дрю, больной урод Шон, Тара… Даже Тара, которая зачем-то притворялась, что относится к нему хорошо, хотя на деле ей, как и всем, было насрать. – Что с твоим лицом? О чем ты задумался? Голос фрументария выдернул Реджи в реальность, отозвался дурным предчувствием, заставил глубоко вздохнуть. – Да так. Ни о чем, сэр. А почему мы свернули с дороги? – Вечереет, – Пирс махнул рукой в сторону склоняющегося к горизонту солнца. – Неподалеку есть чистый источник, возле него и заночуем. Местность спокойная, обжитая, но встречаются хищники. Гекконы и койоты. Внимательно смотри по сторонам. Когда они, поужинав, устраивались на ночлег, Реджи еще не знал, во что выльется нервное напряжение последних дней. Он заставил себя проглотить жесткий кусок неизвестно чьего мяса, запил его водой из источника, вместе с фрументарием дошел до древнего трейлера, от которого оставалась лишь проржавевшая металлическая коробка. Внутри – ворох тряпок, прилипшие к полу обрывки газетных страниц и покрытый плесенью чемодан. Реджи потянул носом, ожидая, что здесь будет вонять мочой и гнилью, но почувствовал только кисловатый запах собственного пота. Захотелось помыться. И впервые за долгое время поспать в нормальной кровати. В удобной такой кровати – с чистой простыней, настоящей подушкой… Или хотя бы в спальнике – уютном, совсем не жарком. Расстеленном на голой земле, под крышей просторной темно-красной палатки. Реджи был уверен, что ему уже вряд ли когда-нибудь доведется снова увидеть эти палатки. Он вспоминал все обещания Пирса, разговоры о возвращении в Аризону, слова про дамбу и Флагстафф – и больше не верил ни одному из них. Мысль, отголосок которой преследовал его весь день, начала проявляться четче, оформляться во что-то сравнительно внятное, почти конкретное. Правда, ни черта не похожее на план. С наступлением темноты снова дала о себе знать усталость. Клонило в сон, ныли мышцы, побаливали потрескавшиеся губы. Было жарко, и взмокшее тело никак не могло расслабиться. Грязная, местами воспалившаяся от натертостей и случайных ссадин кожа то и дело начинала нестерпимо чесаться. Реджи осторожно скреб ее, ворочался, стараясь не разбудить пристроившегося почти под самым боком Пирса. Прислушивался к ночным шорохам, отдаленным выстрелам и протяжному вою койотов где-то в темноте, в горах. Разведчиков Легиона учат передвигаться стремительно и бесшумно, ступать неслышно, сливаться с тенями. Реджи не готовился стать разведчиком, однако умение действовать аккуратно и незаметно в свое время худо-бедно освоил. Оно могло пригодиться во время сражения – когда нужно незаметно зайти противнику в тыл, проникнуть на охраняемую территорию, нанести удар оттуда, откуда никто не ждет… Или выползти из трейлера – со стволом за поясом и потрепанным мешком в руках. Еда, лекарства, вроде бы даже какие-то деньги. Точнее не скажешь, ведь собирался в потемках, замирая после каждого короткого движения, прислушиваясь к чужому дыханию. Безмолвно молясь всем, кто мог услышать, о том, чтобы ни единым звуком себя не выдать. Снаружи пришлось идти медленно и осторожно: разбросанные под ногами жестяные банки, какие-то ветки, битое стекло… Отойдя шагов на двадцать, Реджи вспомнил про хищников, но сколько бы ни вглядывался, не видел ничего, кроме серых скал и мягкого зарева над ними. Скопление множества источников света – скорее всего, небольшое поселение – находилось где-то совсем близко. Имеет ли смысл идти к нему или лучше сразу рвануть на восток?.. Вставшие дыбом волоски ниже затылка – сигнал. Даже не оборачиваясь, Реджи уловил неладное. Подумать ничего не успел – врубились рефлексы. Тело дернулось вбок, мешок со снедью упал на землю. В одной руке оказался ствол, вторая молниеносно блокировала прилетевший из темноты удар. Шагнуть назад, принять упор, уклониться, нащупать чертов предохранитель… Он что, в самом деле собрался стрелять? Движение сбоку – и Реджи едва успел. Развернулся, отшатнулся, пригнулся, избегая захвата. Вскинул руку с пистолетом, защищая лицо… Ошибся – не лицо. Неверный шаг, неправильный расчет – и оглушительно хрустнула ключица, черное небо полыхнуло красным. Удар в живот, в висок, подсечка. Затрещала ткань, врезался в шею воротник футболки, взорвалось острой болью запястье. Пистолет выпал из онемевших пальцев, но ухо не зафиксировало удара о землю. Распластавшись на спине, Реджи понял, почему ничего не услышал. Ствол уперся ему в скулу, чужое колено – в грудь. Поврежденное запястье сдавили чужие пальцы, прижали к земле. Смятые легкие попытались выскочить через горло вместе с надсадным кашлем, а в небе, снова залившимся чернотой, пронеслись сероватые силуэты каких-то птиц. И тишина. Ни единого звука, кроме тяжелого дыхания, грохота собственного сердца и болезненного хруста готовой сломаться под чужим весом грудины. Немой отсчет: одна секунда, вторая. Третья. Четвертая… На пятой здоровая рука взметнулась вверх. Пальцы осторожно, почти нежно обвили чужое предплечье, дошли до запястья, тронули точку пульса, коснулись кисти, ощупали пистолетную рукоять… – Все? Уверен? Не имея возможности ответить, Реджи закрыл и открыл глаза. С первой попытки сесть не получилось, вдохнуть тоже. Инстинктивное стремление поскорее заполнить воздухом помятую грудную клетку отозвалось резью в легких, клокочущей кровью в горле. Ключица упиралась в кожу, вспыхивала жгуче-колючей болью в такт ударам сердца. И на фоне всего этого сломанное запястье казалось чем-то совсем незначительным. Дало о себе знать только тогда, когда Реджи попытался опереться на него, оттолкнуться от земли. На помощь ему никто не спешил, и возня во взрыхленном песке продолжалась с минуту, прежде чем все-таки получилось сесть, прокашляться, начать нормально дышать. А затем и подняться на ноги – прижимая здоровую руку к груди, боясь пошевелить второй. – К-какого… какого черта?.. – просипел Реджи и, кажется, вместе с соленой слюной выплюнул кусочек легких. – Разве не я должен задавать этот вопрос? – Т-ты… не выстрелил. К… ка-акого черта? Силуэт шагах в пяти шевельнулся. Реджи крепко зажмурился, всмотрелся в серую пелену и цветные разводы. Когда снова открыл глаза, уже мог различить светлое пятно с черными провалами и очертания фигуры. В том числе руку с пистолетом, ствол которого смотрел вниз. – Ну и ну, – пятно качнулось из стороны в сторону. – Так что же это у нас? Что ты делаешь? Реджи медленно вдохнул. – Не знаю, – шепнул, потому что говорить вслух было почти так же больно, как дышать. – Попытка самоубийства? Дезертирства? – Я не… – Ты настолько сильно не хочешь возвращаться домой? – Хочу. Я очень хочу, н-но… т-толь… – В чем же тогда дело? Во мне? Я что-то сделал? Что-то сказал? Какого черта ты творишь? – Я с… с… с-с… – Сы-сы-сы! Хватит! Горы с двух сторон откликнулись звонким эхом. Мысль о том, что шум может привлечь хищников, мелькнула и исчезла. Дело, кажется, совсем дрянь. – Я… слышал. Ваш разговор. На… аванпосту. Н-ночью. Говорить короткими фразами было проще – они не требовали много воздуха и произносились легче, ровнее. – Ясно. «Все плохо, – зазвенело в мозгу. – Все плохо, плохо, плохо…» – И о чем ты думал? На что ты рассчитывал? Собирался сбежать? Спрятаться? Здесь, в Вегасе? Реджи покачал головой – медленно. Организм, оправившись от первого шока, начинал отчаянно сигнализировать о травмах – яркими, пульсирующими волнами. – Думал, справишься сам? Надеялся в одиночку пересечь реку, пройти дамбу, оказаться на том берегу? Я даже спрашивать не стану, как, черт подери, ты собирался это провернуть. Спрошу – зачем? От чего ты бежал? Куда? Разве ты не знаешь, что тебя там ждет? Первый же патруль тебя прикончит на месте, приняв за бродягу без документов. Или сочтут за шпиона. Сколько времени пройдет, прежде чем ты начнешь им рассказывать о том, чего никогда не делал? Часа два? Хотя ты, быть может, и все три продержишься. – Я бы сказал, кто я. Объяснил… – Объяснил что? Что ты рекрут, выживший в битве за Дамбу Гувера? Позволивший взять себя в плен и целый год проведший в рабстве? Наркоман, прогнувшийся под омерзительные пороки нового запада? Изменивший всем принципам, торгующий своим телом… – Нет! Нет, черт возьми… Хватит, – очередная вспышка-волна прокатилась от шеи до самых пят. – Хватит, – простонал Реджи. – Это все не так. Со стороны выглядело… я знаю, что дерьмово, н-но… «Все плохо, плохо, очень плохо», – билось в висках. – Все не так. – Осторожный выдох, короткий вдох. – Вы ошибаетесь. Это было… Дюпон п-предложил. Я согласился. Я… Мне сказали, это… н-нормально. Обычное дело. Будь все по-другому… они бы все равно ко мне лезли, а так… Дюпон сказал: «Пусть платят». И я сам захотел. Сам так решил. Что… Что в этом плохого?! «Все! Все плохо, плохо, все очень-очень плохо…» – звенело, стучало, издевательски сливалось в какую-то знакомую мелодию. – Надо же. Как интересно. То есть мы с тобой встретились потому, что ты сам захотел? Отчего же ты сразу не сказал? – О черт… Нет! Нет, там было по-другому. Я же говорил! Я объяснял! Про б-бой, деньги и что м-меня заставили… – Тебя заставили? Силой? Угрозами? А я почему-то не видел, чтобы тебя тащили силой. Чтобы вели под дулом пистолета. Не видел следов побоев и истязаний… – Ошейник вы тоже не з-заметили? – Тот самый, который я, кажется, поторопился с тебя снимать? Все было плохо и становилось хуже с каждой секундой. Нарастала боль, начинала подкатывать пока еще легкая тошнота, и что-то подсказывало, что никаких лекарств не надо – одной волшебной дозы достаточно, чтобы забыть и про помятую грудную клетку, и про сломанную ключицу, и про запястье, которое не позволяло даже пальцами шевельнуть. Пирс чего-то ждал. Возможно, еще какой-нибудь глупости, которая уже наверняка станет подписью под приговором. Сделал два шага – оказался совсем рядом. Реджи едва удержался, чтобы не попятиться. Остался на месте не из принципа, не пытаясь что-то доказать, а просто потому, что каждое движение давалось слишком уж тяжело. – Ну так на что ты рассчитывал? Какой во всем этом смысл? Снова прозвучал вопрос, на который невозможно было ответить, поэтому Реджи и пытаться не стал. – Вы же хотели меня убить, – сказал вместо этого и, подняв голову, выражение лица Пирса прочитать не смог. – В Рино. И в той деревне… – Не хотел. – Но не стали. И сейчас тоже… Я не понимаю, почему. Я вас вообще не понимаю, – прозвучало жалобно, почти по-детски. – Я слышал, как вы говорили с Джастином. Что он вам сказал. И вы ему. Я не хочу кончить, как… какой-нибудь… Филипп. Это просто нечестно. Это… Реджи осекся, почувствовав прикосновение. Застыл, и все слова вылетели из головы. – Как кто? – рука Пирса бесцеремонно пролезла под растянутый воротник, ладонь легла на сломанную ключицу. – Филипп, – повторил Реджи сквозь слезы и чуть не взвыл. Пирс надавил. Его пальцы нащупали и обхватили кость под распухшими тканями. – Тот мальчик? А он здесь при чем? – осведомился и сдавил сильнее, прошелся огрубевшими подушечками, словно выискивая самое чувствительное место. Нашел. Реджи выгнулся, зашипел. Лицо перекосило. – Просто напомню. Я тебя в зрители не звал, – пальцы сжались. – Велел ждать внизу, – короткий толчок, и искры посыпались из глаз, колени попытались подогнуться. – А ты не послушался, пришел. И что ты теперь хочешь от меня услышать? Дернуло, резануло, и под кожей словно рванула плазменная граната. Или лопнул маленький бак – с кислотой, которая в доли секунды растеклась по венам. Реджи не удержался – вскрикнул. Хватанул воздух ртом. Отдернулся, здоровой рукой быстро смахнул слезы, часто задышал, пытаясь устоять на ногах, справиться с внезапно накатившим головокружением. Кислота омыла мышцы, подобралась к горлу, устремилась к сердцу. Зато в том месте, где только что были чужие пальцы, больше не дергало, не пульсировало – только отчаянно ломило. – In hostem omnia licita². Они получили то, что заслужили, – сообщил Пирс. – Да! – Реджи передернулся и всхлипнул. – Да! Заслужили! Ну а я… – До тебя еще не дошло? В темноте чужие зрачки сливались с радужкой. Реджи уставился в них, чувствуя, как потихоньку начинает приходить в себя. Сердцебиение выравнивалось, дышать уже было не так мучительно, зрение прояснилось. Морщины на лице фрументария казались резкими, глубокими. Резче и глубже, чем при свете дня. Сколько ему лет? Ни разу прежде Реджи не задумывался над этим, а сейчас вопрос чуть не сорвался с языка. Будто ничего важнее не было. – Ты, – прервал паузу Пирс. – Посмотри на себя. Ты никому не нужен. Тебя никто не хватится. О тебе никто не вспомнит. Если бы я хотел, ты был бы мертв, пойми это уже наконец. Запомни. И не спрашивай почему. О таких вещах не спрашивают. Я тебя убью, если ты еще раз вытворишь подобное. Если попытаешься сбежать или снова рискнешь угрожать мне стволом. Ты меня понял? Будем считать, что да. На то, чтобы, вернувшись к трейлеру, залечить травмы, ушло не меньше получаса. Чтобы привести в порядок кавардак в голове – примерно столько же. К тому времени, как рассосались ушибы и почти срослись переломы, Реджи осознал, что насчет «никто не вспомнит» фрументарий все-таки ошибается. Вот только пользы от этого никакой. ------------- ¹ тем более (лат.). ² По отношению к врагу все дозволено (лат.).