И пусть боги не вмешиваются

Щит с нарисованной мартышкой. Не первый и не второй. Даже не третий. Седьмой или восьмой. За последнюю неделю или полторы… Подсчет не велся, числа ускользали, время измерялось не днями, а милями. Мили – расставленными вдоль дорог рекламными стендами. Иногда целыми, иногда настолько разрушенными временем, что от них оставались лишь кривые столбики, торчащие из песка. Время измерялось милями и щитами с мартышкой. Мартышка была дурацкая. Глупая, как и ее странный наряд. «Скафандр». Реджи морщил лоб каждый раз, как в его голову приходило это название. Просачивалось, как сквозняк сквозь приоткрытые оконные створки или не до конца запертую дверь. Билось в мозг неуклюжими чужими мыслями, тревожило чужими воспоминаниями. Надо закрыть окна. Запереть двери. Заделать все дыры в расшатанном разуме, похожем на старый довоенный дом, просевший и рассохшийся. Чтобы прошлое перестало лезть в щели, чтобы перестало ломиться в сознание так, словно оно здесь званный гость. И все же такой наряд называется скафандром. Реджи это вспомнил. Вспомнил, что мартышка со своим другом Капитаном Космосом может полететь на Луну, к звездам, на другие планеты… Туда, где все иначе, все не так, как здесь. Или там. Там – в Вегасе, на дамбе. В Аризоне, куда невозможно просто взять и пройти, ведь… – …сейчас сержантский состав гоняют почем зря. Майор говорил, что наши на восточном берегу долго не продержатся – так и вышло. Сначала Уиллоу-Бич потеряли и человек двадцать вместе с ним, потом Аризонский водослив. Теперь река нас ровнехонько разделяет, и упаси бог, сунутся они снова… Народу мало, снабжение через жопу. Сунутся сейчас – и хана нам. И разведка вроде как молчит. Хер знает, что они там мутят у себя, но нам сказали смотреть в оба. Чтобы все западное побережье как на ладони было, чтобы мошка без досмотра не пролетела… Слушай, подруга, а продай-ка мне еще курева. Молодой офицер в форме НКР разговаривал с худощавой торговкой дня три или четыре назад. Реджи сидел в стороне, смотрел, задрав голову, на нарисованную мартышку и слушал. Делал вид, что его там и вовсе нет. Торговка, офицер из НКР и четверо рядовых солдат верили, старательно его не замечали. – А у нас народу не хватает. Наш майор говорил, что после того, как мы водослив окончательно просрали, ребят с востока в Вегас перекинут. Но куда там! Отпуска пораздавали, в НКР отправили на отдых и переформирование. А нас сюда погнали. Стойте, говорят, смотрите в оба… А куда смотреть – кто ж знает? С дамбы эти гомики пока точно не сунутся, через Юту не пойдут… «Через Юту не пойдем», – молча соглашался Реджи. Через Юту долго, муторно, неудобно. И дамба – она ведь ровно на границе Аризоны и Невады стоит. Огромная, уродливая, залитая кровью и своих, и вражеских бойцов. Перейдем Рубикон. Реджи очень смутно помнил, о чем тогда шла речь, но в слове «Рубикон» ему чудилось нечто значимое, важное, символичное. Что-то такое, ради чего и свою, и вражескую кровь все же стоит проливать. Он вертел в голове это слово, минуя очередной щит с мартышкой. Переключался на дамбу, Пирса и Питера Максвелла… На дядю Пита, чей образ из прошлого ускользал, расплывался, и вместо него из темноты возникало изуродованное ожоговыми шрамами лицо. Оттуда же волнами накатывала ненависть. Чистая, всепоглощающая, ничем не замутненная, щедро разбавленная любовно взлелеянным, взращенным на благодатной почве безумием. Ненависть и безумие – ими полыхал этот новый, незнакомый дядя Пит из настоящего. Тот, который вместе с едой, боеприпасами и лекарствами сунул тысячу долларов в связанный из тряпья мешок. Спрятал под упаковку с кексами, под коробку с патронами. И ни слова об этом не сказал. Хорошо, думал Реджи, стараясь не смотреть в сторону двух путников, устроивших привал возле походного костра под очередным щитом. Хорошо, что их пути разошлись. Питер Максвелл тоже поймет, что это хорошо. Может, не сразу. Может, со временем, но поймет. Забудет о прошлом, обратится к настоящему, начнет строить будущее… Питеру Максвеллу везет: у него не так уж мало шансов на будущее. Путаные размышления прервал свист за спиной. Продолжительный, звонкий. С расстояния не меньше двух десятков ярдов, когда Реджи уже думал, что прошел, что не привлек чужого внимания. Он не хотел привлекать внимание. Временами ему начинало казаться, что он не хочет уже вообще ничего. И он был уверен, что на этом бесконечно долгом, жарком пути, который измерялся щитами с мартышками, его уже ничем не удивить. Он был уверен, что после встречи с Питером готов ко всему. Но все-таки слабое, мимолетное удивление дало о себе знать, когда свист повторился и позади раздалось резкое: – Ты! А ну сюда! Cito!¹ Остановившись и медленно развернувшись, Реджи вспомнил еще кое о чем. О том, что есть просто вещи, которые случаются. Так сказал дядя Пит. Выплюнул в лицо вместе с капельками слюны и обжигающей ярости. Просто вещи. Которые случаются. Как случается нелепый проигрыш судьбоносной битвы, случается жизнь, летящая под откос. Рабские ошейники, чужие города, нежданные встречи, ожившие мертвецы и прочее дерьмо. Один из них – из оживших мертвецов – стоял недалеко от костра. Ждал. И, когда Реджи подошел, мертвец не выразил ни удивления, ни радости. Лишь, помолчав, спросил: – Ну что, набегался? Он выглядел недовольным и утомленным. Его подбородок и щеки заросли густой темной щетиной, под глазами пролегли синеватые тени, волосы покрылись пылью. Да и броня здорово поистрепалась. Однако он не был похож на того, кого разорвал на куски и сожрал коготь смерти. – Коготь смерти. Вот как. Реджи, помедлив, кивнул. Не успел понять, когда и зачем сказал об этом. – Да. Коготь смерти. Вы видели его? Время ускользало, размазывалось, отказывалось подсчитываться. Пирс смотрел так, будто они расстались буквально вчера или же не расставались вовсе. И будто все случившееся после было лишь дурным сном… Но Реджи знал, что это не так. – Видел, как ты бежал. Иди к костру, – услышал он вместо ответа. И, провожаемый бесцветным взглядом, сделал несколько шагов, прежде чем остановиться, обернуться. – Сэр, а можно… Он нахмурился. Нужные слова не шли на ум, вопрос складывался с трудом. – А можно я с вами не пойду? Несколько мгновений стояла тишина. Знойная, послеобеденная, тяжелая. Даже сердце стучало неслышно, и подступало понимание, что следовало сказать иначе. Выбрать другой порядок слов, другие акценты, чтобы его поняли верно, чтобы не истолковали превратно... Уголки тонких обветрившихся губ приподнялись, разъехались. Пролегли морщины возле глаз. – Конечно же нельзя, – прозвучало мягко, почти сочувственно. – Но хорошо, что ты об этом спросил. Ценю твою откровенность. Будь с ней поаккуратнее. Едва уловимое движение подбородка в ту сторону, где сидел на земле и молча наблюдал за происходящим молодой незнакомый мужчина. Лет двадцати, не больше, с коротко остриженными волосами и лазерным пистолетом на поясе. Похожий на наемного охранника, вот только охранять тут было некого. – Это Реджи… Тебя зовут Эндрю. Эндрю Джонатан Нолан. Ты родился двадцать первого октября две тысячи двести шестьдесят первого года... – …тот самый рекрут, о котором я рассказывал. – Ты говорил, что он погиб. Пирс развел руками: – Предполагал. Не утверждал. Мужчина смерил Реджи взглядом, скупо кивнул: – Неплохо выглядишь для мертвеца. Ave. Рад знакомству. Произнес таким тоном, что сразу стало ясно: в действительности он совсем не рад. – Курсор Устин, – лаконично представил Пирс. И, перехватив уже по-настоящему изумленный взгляд, велел: – Садись. – Джастин, – ровно поправил курсор. – Я же просил. Когда Пирс опустился на сухую землю, Реджи не шевельнулся, не смог. Замер шагах в пяти. Выдохнул, прикусил губу. Бросил короткий взгляд назад – туда, где распростерлись необъятные пустоши, расчерченные довоенными дорогами, изрезанные каньонами и расщелинами, выстланные песком. Глубоко вдохнул. – Сядь! В следующий миг Реджи понял, что сидит. В глубинах сознания захлопнулась невидимая дверь. Перестало тянуть легким сквозняком из прошлого. – От курсора Устина поступила информация, – сообщил Пирс. – Кое-какие планы придется пересмотреть.