И пусть боги не вмешиваются

Осознание, что наступление Легиона Цезаря на Дамбу Гувера привело к разгрому Новой Калифорнийской Республики, пришло не сразу. Так бывает, когда с предвкушением, годами ждешь чего-то воистину грандиозного, а когда оно наконец случается, то не веришь. Говоришь себе: «Нет. Не может такого быть». Зима восемьдесят первого, будто в насмешку, недолго радовала дождями и свежестью. К концу декабря в Мохаве воцарилась нетипичная для сезона жара. И позже по этой жаре, по раскаленному песку и горячему асфальту выдающийся полководец Ланий, Зверь Востока, повел в битву теперь уже свои войска. Цезарь мертв. Да здравствует Цезарь. Известие, взбудоражившее Вегас накануне кровопролитного боя. Ставшее для Реджи сокрушительным шоком – он лишь чудом не сорвался опять на морфин. Твердил беззвучно: «Быть такого не может». До последнего отказывался верить, что Цезарь всего-навсего человек. Несколько недель до этого белобрысый паренек лет восемнадцати был источником самых свежих, иногда непроверенных новостей. Обычный рядовой солдат республиканской армии. Забегал раз в неделю по пятницам, на увольнительной. Заскакивал в «Красный караван», а потом с набитой сумкой шел в клинику, покупал стимуляторы и журналы по медицине. Говорил: когда закончится служба, сам хочет выучиться на врача. В клинике они виделись регулярно. Как-то раз случайно на улице разговорились. – Привет! Новости слышал? – парнишка в форме сам подошел к Реджи, когда тот курил возле входа. – Говорят, «Лаки-38» открылось. Хаус впервые за двести лет туда кого-то впустил! Реджи смотрел на него несколько секунд. Молча, внимательно, не моргая. Не спеша затянулся. Решил: в этом месте и в эту минуту им вроде незачем воевать. – Двести лет – немалый срок, – выдохнул вместе с дымом. – Кто вообще такой этот мистер Хаус? Таинственный правитель Стрипа, диктующий условия НКР. Живущий – живущий ли? – в неприступной башне-крепости. Два века – разве такое бывает? – А черт знает, – парнишка легкомысленно отмахнулся. – Может, он гуль? Какая разница? Главное, его казино открылось! Правда, туда всех подряд не пускают. Только какому-то курьеру разрешили войти. – А, – Реджи кивнул, затянулся снова. – Ясно. Посылку, наверное, важную принес. Солдатик рассмеялся, будто услышал хорошую шутку. Постоял на улице вместе с Реджи. Потом закупился журналами и лекарствами, как обычно. На прощание протянул руку: – Счастливо. На следующей неделе увидимся. Реджи сдержанно кивнул. Процедил: «Пока». Правитель Стрипа был убит в своей башне на исходе осени восемьдесят первого. Известие о его смерти распространилось молниеносно, однако настоящий траур никто так и не объявил. Минус один – местные равнодушно пожимали плечами. Теперь третья сила не сможет вмешаться в разборки Легиона Цезаря и НКР. – Охренеть, да? – все тот же солдатик нервно мерил шагами площадку у входа в клинику, разгоняя сигаретный дым. – Кто бы подумать мог? Говорят, тот самый курьер его грохнул. Листовка… Где-то у меня листовка была, – суетливо рылся в карманах. – Трагедия для всего человечества. Так там сказано. А по мне так один черт. Теперь только мы и пидоры эти остались. Придется хорошенько повоевать. Две стороны, думал Реджи. Две силы. Две чаши весов, на которых свалено столько всего, что с наскока не разобраться. – Почему? – безразлично спросил, глядя мимо солдатика, мимо стен, руин, целых домов – на восток. – Почему пидоры? Солдатик ухмыльнулся: – Ну так… Ты легионеров хоть раз в жизни видел? Какой нормальный мужик будет в юбке бегать? – Такой, который тебе шею свернет в два счета. Не веришь? – покосился. – Погоди. Скоро убедишься сам. Люди часто смеются над тем, чего не понимают, чего боятся. НКР боится – солдатик признался спустя неделю. Ресурсов не хватает даже на то, чтобы контролировать побережье. Легион Цезаря уже здесь: проводит диверсии, захватывает военные лагеря. Разгуливает, не скрываясь, по пустошам. Нельсон и Коттонвуд-Коув удерживаются его отрядами. Вырезан Ниптон – небольшой городок на юге, в двух шагах от стратегически важного аванпоста. К лагерю «Серчлайт» без защитного костюма лучше не приближаться – уже несколько недель там критически высокий радиационный фон. Ходили слухи, что это тоже Легион сотворил. – Еще курьер непонятный тут объявился, – солдатик в компании Реджи курил вторую сигарету, выглядел невыспавшимся и взволнованным. – Темная лошадка. Говорят, это он Бенни грохнул. И к нашему послу на Стрипе зачем-то ходил. А потом возле захваченных Легионом точек его видели. Сунулся туда и вернулся живым. Наверное, не просто так. Что за Бенни, Реджи не сразу вспомнил. Раньше лишь краем уха это имя цеплял. Вроде бы главарь одной из правящих группировок Стрипа. Вроде бы именно он, своими собственными руками, курьера в могилу отправил… Да, в самую настоящую могилу. Из которой тот выбрался и пришел отомстить. – Бенни болван. В голову стрелять надо было, – солдатик жевал сигаретный фильтр и сплевывал. Реджи мрачно думал: «Так он и стрелял». Неизвестно, чем занимался, о чем думал, что успел натворить Пирс за минувшие полтора года, но ходили слухи о Калифорнии. О какой-то посылке, которую самый обычный курьер должен был доставить мистеру Хаусу из какого-то тамошнего городка. Что за посылка? Этого точно никто не знал. Одни говорили, в ней лежало оружие. Другие утверждали: ключ. Ключ к победе в грядущей битве, к будущему. Нечто такое, ради чего тот самый Бенни пошел против мистера Хауса, перехватил курьера, поставил на кон все. И просчитался. На улицах шептались: не на того курьера, видать, напал. Реджи было плевать на Бенни. И на мистера Хауса ему было плевать. Какие-то интриги, какие-то вещи, события, обстоятельства, лежащие за пределами его интересов и понимания… Курьер. Вот что важно. Курьер – и новая, ведущаяся по каким-то особым, непонятно кем диктуемым правилам, игра. – А нас в увольнительные отпускать перестали, – жаловался солдатик в очередной визит. – Всеобщая мобилизация, все дела. Меня вон теперь только за жратвой и лекарствами посылают. И чтобы сразу назад. Снабжение через жопу, – один в один повторял то, что Реджи уже где-то когда-то слышал. – Если чего не хватает, приходится скидываться и докупать самим. – Увольнительная – это как выходной на работе? Только в армии? – Ну да. Можно сходить куда-нибудь, отдохнуть, развеяться. В театр, казино, бордель… Пить, правда, на увольнительных нельзя. Но всем похер. Все пьют. А вот если на химии поймают… Тогда реальные проблемы будут. Реджи качал головой: – Ну охренеть у вас там бардак. Солдатик обижался, почти не всерьез. Меньше года на службе – республиканскими идеалами проникнуться не успел. В армию ради жалования пошел, ради пайка и крыши над головой. И ощущение – то самое, когда за тобой целое государство, великая мощь стоит. И ты вроде крошечная деталька, но весь механизм из таких собран. Одну-другую вытащишь – все развалится… – Никто не заметит, – усмехался Реджи. – Вмиг заменят, и останется от тебя… имя на мемориальной плите. И то если вспомнят, как звали. – Ну а сам? – невыразительно-серые глаза осуждающе смотрели из-под насупленных светлых бровей. – Вместо того, чтобы тут языком трепать и с бумажками ковыряться, лучше б служить пошел. Ты вроде здоровый, ствол в руках держать умеешь… А если не умеешь, так научим по-быстрому… Что? Чего смеешься? Реджи пока не смеялся по-настоящему, лишь широкую улыбку за ладонью скрывал. Отвечал: нет, он как-нибудь так, подальше от поля боя. Война – суровое развлечение. Не для таких, как он. Пока говорил, изнутри поднималось новое, незнакомое. Зудело под ребрами, щекотало, взбиралось к горлу. – Ну да, – солдатик кривился. – Вот так один откосил, второй… Просрем мы все, набегут сюда эти пидоры… Сделают тебя любовником какого-нибудь центуриона, тогда поглядим, как веселиться будешь. То, что зудело и щекотало, звонким смехом выплеснулось наружу. Реджи расхохотался. До боли в щеках, до пересохшего горла и слез, навернувшихся на глаза. Задыхался, кашлял, чувствовал, как живот болеть начинает, но остановиться не мог. Про тлеющую в пальцах сигарету вспомнил, только когда обожгло. – Совсем придурок? – буркнул перед уходом солдатик. Утирая слезы, Реджи кивнул. Он придурок. Идиот – сколько раз Пирс говорил об этом? Жалкая, бестолковая деталька в гигантском механизме. Настолько маленькая, что его исчезновения наверняка никто не заметил. Но пока он был, пока вращался внутри этой колоссальной махины, неловко цепляясь за все, до чего мог достать… «Я ничего не сделал, – вечером шептал своему отражению в тусклом, усыпанном засохшими каплями зеркале. – Я ничего не сделал… Ведь так?» Мозаика – кусочек к кусочку, одна бестолковая деталь к другой. И теперь чаши весов, подрагивая, качаются. То в одну сторону, то в другую. Робко и неуверенно, будто в попытках соблюсти неизвестно кому нужный баланс. «О всемогущий Марс, что же я натворил?» Ему надо было умереть в Боулдер-Сити, но он не умер. Пережил лагерь рейдеров – а ведь мог и не пережить. Ненавистный Нью-Рино – как клеймо. Аризона – попытка вернуться, окончившаяся провалом. Сколько раз ему подворачивался шанс, появлялась возможность прекратить цепляться за все подряд? – Слышал новости? – паренек, который представлялся Реджи распятым, иссохшим трупом, продолжал держать его в курсе событий. – Говорят, тот курьер с Легионом спелся. Нам приказ пришел: как увидим его – стрелять на поражение. Он у нас теперь террорист. – Ну что ж, удачи, – отвечал Реджи. – Слышал?.. Президента Кимболла убили. Вчера. Во время визита на дамбу. Полголовы, говорят, ему отстрелили. Вычислили, откуда стреляли. А самого стрелка не нашли. И Реджи, пряча ухмылку, качал головой: «Беда…» – Слышал?.. Он слышал. Ясной январской ночью Реджи услышал отдаленный грохот. Даже не грохот – звук, не похожий ни на выстрел, ни даже на мощный взрыв. Что-то со звенящим свистом, с вибрирующим рокотом, отдающим в кости, прокатилось по пустошам. Сотрясло их, заставило всколыхнуться подобно легкому покрывалу. Вспыхнуло за занавешенными шторами, озарило небо, сияло в нем до рассвета. Реджи стоял в потрясенной, остолбеневшей толпе. Вместе со всеми – работягами, наемниками, проститутками, местной шпаной и трудолюбивыми фермерами – таращился на юго-запад. Привычно твердил про себя: «Этого быть не может». Во все глаза пялился на выросший за ночь гигантский, окруженный пыльными кольцами черный гриб. – У Легиона есть и такое? – прозвучало где-то сбоку. Тихо, наивно, почти по-детски. Реджи сквозь зубы ответил: – Насколько я знаю, нет. Говорили, ночью в небе на юго-западе, далеко за аванпостом Мохаве, заметили яркую звездочку: она стремительно падала, оставляя в облаках четкий след. А когда наконец упала – то, что два века назад едва не уничтожило целый мир, заявило о себе снова. Поглотило несколько миль 15-й трассы. Превратило в фонящие обугленные руины крупную военную базу. Отрезало лагеря НКР в Нью-Вегасе от снабжения и лишило их самого удобного для отступления пути. Межконтинентальная баллистическая ракета – так это называли военные. Оснащенная ядерной боеголовкой. Видимо, завалялась где-то, два века своего часа ждала. А Реджи знал: у Легиона Цезаря нет и никогда не было такого оружия, иначе они давно выиграли бы войну. «Неужели это снова ты, Климент?» Ядерный гриб, нависший над горизонтом. Радиоактивный дождь, пришедший с ядовитыми облаками и накрывший Вегас. Местные в панике скупали антирадин, боялись из домов лишний раз носы высунуть. Улицы опустели. Клиника тоже. Реджи, в эти дни не расстающийся со спасительной капельницей, скучал. Во время очередной – и последней – встречи он очень серьезно спросил у взбудораженного солдатика: – Ты никогда не думал о дезертирстве? Если нет, то самое время подумать. Иначе ты никогда не станешь врачом… Тот перебил: – Заткнись. Просто заткнись. Ты слышал?.. Разведка доносит, что долбаный Цезарь сдох. Хоть одна хорошая новость посреди всего этого… пиздеца. Он говорил, говорил, говорил. Размахивал руками, улыбался, дымил изо всех сил. А Реджи молчал. Не дышал, не моргал, не думал. На него резко, бесшумно, размазав, расплющив в лепешку, рухнул целый огромный мир. Когда солдатик притих, чтобы затянуться в очередной раз, Реджи шепнул: «Нет». Затряс головой. Зажмурился так, что мошки перед глазами мелькнули. – Нет. Чушь. Нет-нет-нет-нет-нет… Задохнулся, всхлипнул. Попытался глотнуть насыщенного радиацией воздуха. – Ты чего? Что с тобой? Разве это не круто? «Этого быть не может». – Нет, – выплюнул в лицо растерянному солдатику. – Это н-не… – почувствовал, как волосы на загривке зашевелились. – Не круто. П-престолон-наследование… – сложное слово, еле выговорил. – Ланий. М-медведь… Сжал кулаки. Скривился. Чуть не заплакал. Проклятая глотка! Гребаный, чертов дефект! – Медведь в любом случае будет повержен, – выпалил быстрым хрипящим шепотом. – Ясно? И с Ланием Бык з-за-ахлебнется в его крови. Доктор Усанаги нашла Реджи в крошечном санузле клиники. Задыхающегося, склонившегося над раковиной, яростно трущего лицо, омывающего его струями ледяной – и наверняка тоже радиоактивной – воды. Заставила распрямиться. Перехватила, в сторону отвела запястье, когда рука потянулась к инъекторам. Реджи успел вытащить морфин из аптечки – зря доверяли, зря от него не заперли – и бросил на ободранном белом краю. – Пустите, – в тесной комнатке вырваться не пытался, боялся резких движений, не хотел причинять этой маленькой женщине вред. – Пустите, мне н-надо… – Не надо. Не надо, не трогай. Обхватила его лицо узкими ладонями. Заставила смотреть. По другую сторону запертой двери – Реджи знал – стояли охранники. Готовые действовать, если вдруг. – Смотри на меня… Нет, не туда. На меня. Говори. Что случилось? Что случилось? Реджи тяжело дышал. Моргал, и с ресниц по лицу сползали холодные капли. Ничего не случилось. Просто один человек сильно разочарован. И, кажется, за это ответят все. Восток и Запад. Бык и Медведь. Цезарь, который строит… Который строил империю. Военная сила и социальная мощь. Принцип «Pax per bellum»¹, отчеканенный на золотом аурее… Только теперь без «pax». Империи не будет – будет война. Долгая и кровавая. До полного истребления. Bellum internecium, черт бы ее подрал. Цезарь желал не этого, но Цезарь мертв. И Легион умрет, но сначала пройдет по Новому Западу огнем и мечом. И города воспылают, а в реках вода станет красной – как знамена, под которыми закончится эта игра. Реджи и вспомнить не мог, когда в последний раз по-настоящему плакал, но сейчас как бы ни стискивал зубы, как бы глубоко ни дышал… Он – идиот, придурок, крошечная деталь. Испорченная, износившаяся, вывалившаяся – нет, выдернутая за ненадобностью из огромного механизма. И он ничего не может исправить, ни на что повлиять не в силах. И объяснить, показать, ткнуть пальцем… Закричать, срывая голос: «Он вам лжет!..» Он понял. Наконец-то он понял, что делает проклятый Курьер. Но катастрофа уже случилась. Поздно пытаться ее предотвратить. – Бегите, – говорил он в тот день людям, за жизни которых боялся. Впервые он, кажется, настолько боялся за чью-то чужую жизнь. – Бегите отсюда. И остальным скажите. Ланий сотрет этот город с лица земли. Или превратит его в нечто такое… «…частью чего у меня никогда не получится стать». Эдвард Сэллоу. Реджи тогда впервые услышал это имя. Из уст доктора Усанаги, которая спросила, знает ли он, кто это такой. – Умный, образованный юноша, – рассказывала она тихо, спокойно, а Реджи помнил ее прикосновения к своему лицу. Теплые, мягкие, почти… материнские. – Примерно твоего возраста. Один из нас, из «Последователей Апокалипсиса». Много лет назад он отправился с миссией в Аризону, и что-то пошло не так. Что-то пошло не так: юный «последователь» из Аризоны не вернулся. Вместо этого, забыв о своей миссии, он стал среди тамошних дикарей сначала вождем. Потом полководцем. Годы спустя – тираном. Объединил десятки племен, вооружил, стер различия между ними. По образцу древнеримского Легиона создал армию – сильную и безликую. Кислотой и каленым железом выжигал племенные татуировки, кнутом выбивал из сознания культуру, традиции и язык… И умер. Потому что был человеком. «А может, – закрадывалась логичная и закономерная в своем чистейшем безумии мысль, – его какой-нибудь случайный курьер убил». – «Последователи» не любят эту историю, – доктор Усанаги рассказывала, пока за окнами тлел февральский закат. – Думаю, ваш Цезарь тоже ее не любил. Те, кто сворачивает с пути, редко гордятся прошлым. Но ты понимаешь, что это значит? – она ловила его взгляд, удерживала. – Это значит, что можно наоборот. Не от просвещения двигаться к войне и насилию. А от войны обратиться к прогрессу и миру. Мы уйдем, – кивала собирающим документы и вещи охранникам. – Ты можешь отправиться с нами. Сохраним твое прошлое в тайне от остальных. Реджи кусал губы, тер глаза и мотал головой. Массировал ладонь – шрамы ныли. Перебитые сосуды, поврежденные сухожилия так и не успели восстановить. Думал. Связывал воедино Боулдер-Сити, Нью-Рино, Вегас. Аризону, фрументария и центуриона, своей смертью перевернувшего ход событий. Как наяву видел неровную, беспомощную улыбку дяди Питера, который хотел как лучше, но нечаянно все сломал. И где-то между этим вклинился глупый рекрут. Как, черт возьми, такое произошло? Детали мозаики – кусочек к кусочку. Извилистые тропинки. Точка схождения всех дорог – не площадка у входа в клинику. Не «где», а «когда». Здесь и сейчас. В эту самую минуту. Кто-то пишет свою собственную историю. Кровью рисует картину будущего, используя Легион как кисть и весь мир как холст. – Я не могу. Простите. У меня не получится. Я все-таки не «последователь», а солдат. Я полжизни провел в Легионе. И не знаю, как это получилось… Я ничего не сделал. И не пытался сделать. Но во всем, что сейчас происходит, есть доля моей вины. Уходите, – он смотрел в пол, на дверь, на доктора Усанаги. – А я останусь. Это моя ответственность. То, что случится дальше, я должен увидеть своими глазами. Понимал: все это слишком сложно для глупого рекрута. И практически неподъемно для простого мальчишки из аризонской деревни, который когда-то не захотел умирать. Провожая доктора Усанаги, Реджи рассеянно улыбался. Просил о нем не беспокоиться. Говорил: «Я, может, вас потом догоню». Конечно же, в эти слова сам ни на грош не верил.

***

Реджи остался, чтобы увидеть. И увидел. В конце февраля две тысячи восемьдесят второго года Легион Цезаря волной захлестнул Дамбу Гувера и в ходе короткого кровопролитного сражения выбил оттуда армию НКР. Реджи видел, как организованное отступление республиканских войск превращается в бегство. Как с флагштоков падают тряпки с двухголовым медведем и вместо них к небу взмывают красно-золотые знамена. Видел черный дым, окутавший восточную часть Нью-Вегаса, густые столбы над лагерем «Маккарран», Фрисайдом, Стрипом и фермами издольщиков НКР. Видел, как там, за дымовой завесой, один за другим гаснут неоновые огни. И Курьер ему не солгал – музыка стихла. Сменилась выстрелами, криками, звоном битого стекла. Спустя пару дней умолкло радио – и воцарилась мертвая тишина. Реджи стоял в застывшей толпе и видел, как по асфальтированным дорогам маршируют воины, облаченные в знакомую до каждой застежки броню. Как пленных солдат Республики ведут на казнь – вместе с проститутками, наркоманами, игроками, членами местных банд. С наступлением темноты на улицы выползали гигантские крысы. Они не рылись в отходах, не лазили по помойкам, им в эти дни хватало другой еды. Реджи видел. Зубастая плешивая тварь размером с небольшую собаку закапывалась в раздувшийся живот мертвеца. Вгрызалась в развороченное нутро, рылась передними лапами в подгнивших внутренностях, вытягивала оттуда склизкие веревки кишок. На закате стаи ворон прилетали выклевывать глаза висельникам и распятым. Со знакомым, почти родным, почти аризонским «кар-р, кар-р». Реджи видел: женщина в обрывках военной формы с загнанным под ребра крюком – такие используют при транспортировке тяжелых грузов. Судя по комплекции, женщина не была тяжелой, но болталась на разрушенных воротах Фрисайда лишь футах в трех над землей. Выше или поленились, или не сочли нужным поднимать. Одинокая облезлая ворона выклевывала что-то из бурого месива там, где когда-то была, наверное, вполне привлекательная грудь. Реджи видел: бредущий куда-то бледный подросток с выбитым глазом и замотанной тряпками культей вместо руки. Мужчина в одежде наемника, с разрезанным от уха до уха горлом, лежащий прямо на дороге, ведущей от площади Норт-Вегаса в Вестсайд. Ребенок, подвешенный за ноги на фонарном столбе рядом с разоренным Мормонским фортом. Облепленный мухами, привлекающий воронье. Тело молодой девушки в белом халате, прибитое к изрешеченным пулями деревянным воротам. Еще раньше кто-то из «последователей», оставшихся в Вегасе вопреки всему, посмел во всеуслышание заявить, что Эдвард Сэллоу не был послан на землю Марсом. Ланий, принявший титул Цезаря, не стерпел подобного богохульства – память его предшественника никому не дозволено осквернять. В одну из весенних ночей прогремела гроза. Наутро Реджи зачарованно смотрел на весело бегущие вдоль тротуаров грязно-бурые ручейки, смывшие с улиц кровь и осевший хлопьями пепел. Представлял, как где-то там, на западе, они сольются в бурную реку. Эта река станет шире, глубже, длиннее, чем Колорадо, а ее воды будут того же цвета, что форма легионеров и флаги, развевающиеся на жарком ветру. Все это случится, потому что так обещал Курьер. Ему, в отличие от фрументария Пирса, Реджи верил. Когда Легион окончательно закрепился в Нью-Вегасе, его бойцы все реже скрывали лица. Реджи, тенью перемещаясь среди испещренных выбоинами руин, старался в сторону новых хозяев города не смотреть. Боялся встретиться взглядом с кем-то давно знакомым. Не желал видеть ни центуриона Уалента, ни Келси, ни Хирка… Никого из личного списка самых замечательных на свете людей. Так бывает. Когда с предвкушением, годами ждешь чего-то воистину грандиозного, а когда оно наконец случается, то оказывается не тем, чего ты так долго ждал. В середине марта у возвышенности, на которой раньше, заняв старинный каменный мост, располагался 188-й Торговый пост, столпилось немало народу. Гражданским приказали явиться – они явились. Собрались за живой красно-черной стеной. – …молот, что обрушился с небес на несклоненные головы. И огненный карающий меч теперь в руках твоих верных слуг. Внемли, всемогущий Марс! Устреми свой взор на обращенную к тебе землю! Прими эти жертвы как знак наших благочестивых помыслов… Ланий Цезарь, в железной маске, обнаженный по пояс, стоял на самой вершине. Под ясным, прозрачным небом, как незыблемая скала. Там же – гражданские в светлых рабских одеждах и пленники в остатках рейдерского тряпья. Клинок Востока – огромный двуручный меч – сверкал заточенным лезвием. Взмывал вверх. Стремительно падал вниз. Реджи мог находиться не здесь, а намного ближе – в глухой, живой черно-красной стене. Мог, гордо вскинув голову, выпрямив спину, стоять рядом с ними. Мог – и какой-то частью себя хотел… Но другая его часть говорила: «Нет». – …и разнесется весть по всему обреченному Западу! И распахнутся перед Легионом его врата! Кто на нас меч обнажит, тот от меча погибнет! Кто нам воспротивится – тот падет! Кровь густыми потоками стекала с установленного наверху алтаря. Обезглавленные тела одно за другим падали к ногам нового великого Цезаря. Реджи смотрел – и видел. Там же, на возвышенности, чуть поодаль, сунув руки в карманы длинного безрукавного плаща, недвижимо стоял еще один человек. Ничего не делал, просто наблюдал – и издалека, из-за бьющего в глаза солнца его лицо расплывалось нечетким пятном. «Спорю, ты улыбаешься. Спорю, что ты сейчас счастлив, гребаный сукин сын». Меч в руках Лания Цезаря поднимался и опускался. Бугрящийся мышцами торс переливался, блестел от пота. Покорные жертвы шли и шли. Поднимались с другой стороны холма, и казалось, конца им не будет. Сколько их тут? Десятки? А может быть, сотни?.. «Ну а ты? – Реджи молча спрашивал Марка. Ощущал, как внутри начинает шевелиться, давить, бурлить. – Ты знал, что так будет? Ты ведь был умным. Играл в сраные шахматы, просчитывал ходы наперед. Ты мог хотя бы предположить! Но ты только о себе тогда думал, да? За шкуру свою, за имя свое боялся. Ушел красиво, ушел героем… Эгоист. Трус. Чертов пидор в дурацкой юбке! Ну зачем ты это сделал? Почему, больше ни о ком не подумав, сдох?» По асфальтированному склону, подпрыгивая на неровностях, скатилась коротко остриженная мужская голова. Не первая, не вторая, не третья. Возле живой стены, у ног рекрутов, воинов и их командиров уже скопилось немало таких голов. «Вот видишь, дядя Пит? Видишь, что получилось? Ты просто хотел как лучше. Но, черт возьми, знал бы ты!.. Знал бы я…» Била нервная дрожь, сжимались кулаки, и кровь, струящаяся по венам, вскипала. Щурясь от солнца, сквозь набегающие на глаза слезы Реджи поверх чужих макушек смотрел на меч в руках нового Цезаря. На темные густые дорожки. На фигуру неподалеку от алтаря. «Ты сыт? Ты счастлив? Ты ведь там улыбаешься? Да, Климент?» – Куда? Двое рекрутов, отделившись от стоявшего в стороне отряда, преградили Реджи дорогу, когда он решил, что увидел уже достаточно. Когда мысленно сказал: «Хватит». Беззвучно шепнул: «Да пошло оно на хуй». И, наплевав на все, проложил себе путь назад через замершую толпу. – Ты куда собрался? Двое мальчишек с закрытыми лицами. По голосам больше четырнадцати-пятнадцати и не дашь. Крепкие и вооруженные. Должно быть, пережившие битву. Или после пришедшие со стороны Аризоны, чтобы по указке долбаного Курьера строить восхитительный новый мир. «Он вам лжет, он вам лжет, он вам лжет!..» – Никто не уходит, пока церемония не окончена. – Церемония? – Реджи шевельнул губами, сухими от весенней жары. – Вот это? Жертвоприношение? Серьезно? Да… Какого черта?! Что вы делаете? Что здесь вообще происходит? «Заткнись. Заткнись, успокойся, не будь идиотом». Рекруты переглянулись. – Займи свое место в толпе, плутократ. Или… – Что?.. Aut mori?² – Реджи скрипнул зубами. «Заткнись, бога ради, заткнись!» – Да я вам обоим задницы надеру. И надрал бы. От злости, обиды, отчаянья. По глупости. Напоследок. Уже приготовился, вспомнил, что нужно делать, сжал кулаки… – Отставить. Командирам Легиона не обязательно повышать голос. Достаточно слова – и рекруты, потянувшиеся к оружию, замерли. Реджи на считаные секунды безотчетно тоже застыл. А потом опомнился, тряхнул головой. Расслабился. Повернулся к декану, что неслышно подошел со спины. – Этот плутократ не проявляет почтения, – отчеканил один из рекрутов. – Пытался уйти самовольно. А еще сказал, что надерет нам обоим… – запнулся. – Я понял, – голос из-под платка. – Вы двое. Свободны. И рекруты без лишнего слова исчезли. А Реджи разглядывал свое отражение в чужих затемненных очках. – В этом году рекрутированы, – зачем-то сказал декан, проводив взглядом мальчишек. – Их командир сейчас в Аризоне, я временно взялся присматривать. А у них… больше храбрости и гордости, чем ума. Не проявляешь почтения, – хмыкнул. – Тебе повезло, что я вовремя обратил внимание. Вижу тебя, кстати, не в первый раз. Помолчал. Оглянулся через плечо. Спросил: – Что? Не нравится представление? Реджи качнул головой: – Не нравится. – Мы делаем что должны, – после недолгой паузы. – Ты же знаешь, frater. Доля секунды – и вот оно, узнавание, которого не удалось избежать. Реджи глубоко вздохнул: – Я знаю. Но вы не понимаете. Курьер. Он не тот… Вы хоть знаете, кто это? То, что он говорит и делает… – Уходи. Прямо сейчас. Немедленно. Уходи. Пять шагов или шесть. Будто в трансе или в тумане. Сквозь воздух, который сгущался, плавился от жары. И мысли плавились, смешивались в вязкую кашу. Давило под скачущим сердцем, хотелось пить – или даже выпить. Хотелось пустить по венам такую дозу морфина, которая утихомирит скачущее сердце. Разом заглушит и страх, и разочарование, и боль. – На север, брат, – прозвучало в спину. – Через пустоши – и на север. Держись подальше от городов и трасс. Реджи затормозил. Нахмурился, обернулся. – Юта? – спросил тихо и удивленно. – Нет. Еще дальше. Вайоминг. Там тебе будет спокойно, если сможешь дойти. И я рад, что ты жив, – из-под платка вроде бы прозвучала улыбка. – Рад, что с тобой все в порядке. Ты ведь и правда был мне как младший брат. Никакие слова благодарности не сравнятся с жизненно важной правдой. Хотя бы с попытками произнести ее вслух. – Gratias ago. Спасибо. Но все же послушай. Этот курьер вам лжет, он… – Ты был мне как младший брат, – его остановили жестом. – Но сейчас это уже не имеет значения. Поэтому тебе следует замолчать и уйти. Vale. Есть вещи, вспомнил Реджи, о которых лучше не знать, потому что ты по-любому беспомощен. И бессилен что-либо изменить.

***

Реджи ничего не знал о Вайоминге, помимо того, что он неинтересен Легиону. Выяснил: чтобы туда добраться, нужно пересечь целую Юту. Проклятую Юту, полную дикарей, миссионеров и черт знает кого еще. Сотни миль дикарей, миссионеров, извилистых рек, глубоких каньонов… Наверняка там и когти смерти водятся, и драные касадоры. Быть может, одиночные отряды легионеров встречаются близ аризонских границ. Мосты не сожжены. Пока еще нет. Так Реджи казалось, когда он с заплечным мешком, набитым едой, водой, боеприпасами и разрешенными на землях Легиона лекарствами, вышел за черту города и двинулся на северо-восток. Наверное, еще можно что-то переиграть, переступить через себя, заставить… Или пальнуть себе в голову: если повезет, то выживешь. Просто станешь другим. Наверное, размышлял Реджи, шагая в стороне от дорог, мимо заброшенных поселений и разоренных стоянок, пуля в мозгах здорово меняет мировоззрение. И, чтобы воскреснуть переродившимся, сперва в любом случае придется умереть. Иначе не получится. То, что впитывалось, вбивалось, вгрызалось в сознание годами, само не исчезнет. Нужен мощный, весомый и резкий – как свинец в голове – толчок. Чем дальше он уходил от Вегаса, тем чаще встречал других людей. По большей части обычные гражданские, увешанные поклажей, ведущие с собой браминов и собак, двигались в сторону Юты. Говорили, что многие уходят на северо-запад – и в этом нет смысла. Ведь туда в скором времени направится Легион. Сколько времени осталось у Легиона Цезаря? Возможно, годы. А то и десятилетия. Начало конца положено, но бешеный Бык даже на грани агонии успеет растоптать и превратить в руины все, что окажется на его пути. И где-то в стороне будет стоять, сунув руки в карманы, Курьер. Будет смотреть на гибель западной цивилизации – с благосклонной улыбкой принимать подношения, предназначенные ему. Остатки армии НКР из-за ядерного взрыва на 15-й трассе не смогли отступить к столице и тоже устремились на север. Из разговоров беженцев Реджи узнал, что какие-то объекты в окрестностях Нью-Вегаса все еще удерживаются войсками Республики, но вряд ли это надолго. – Все должно было случиться совсем по-другому, – сказал он, сидя с молчаливыми чужими людьми возле костра в теплых вечерних сумерках. – И мне действительно жаль, что случилось так. На третий день пути Реджи, плутая по равнинам и выбирая маршруты в обход лагерей и трасс, добрался до местечка под названием Биттер-Спрингс. Слышал о нем – о том, что в семьдесят восьмом войска Республики устроили здесь резню. Провели операцию против банды «Великих Ханов», но оказалось, что это не просто рейдерский лагерь, а место, где они живут со своими семьями, женами и детьми. Погибло много людей, которые не должны были погибнуть, а НКР развернула на месте лагеря свою базу. Нью-Вегас не был в восторге от «Ханов», однако Республике эту историю за несколько лет не простил. Реджи не знал, как Биттер-Спрингс выглядел раньше. Сейчас в глубокой просторной нише среди высоких скал и крутых холмов он увидел вспаханный ногами песок, втоптанные в него разодранные палатки, торчащие металлические стержни, на которых когда-то держались брезентовые шатры. Заметил флаг НКР – кто-то проделал в нем дыру и напялил, как балахон, на раздетого догола мужчину… Кажется, мужчину: по истлевшим останкам, насаженным на металлические штыри сломанного палаточного каркаса, уже сложно было определить. Запах почти рассеялся: времени прошло немало. Тела, разлагающиеся на жаре, успели усохнуть, а какие-то, должно быть, растащили животные. Реджи нашел сравнительно целый шатер – судя по разбросанным инструментам и перевернутому столику на колесах, тут когда-то принимали больных. В углу валялся вскрытый докторский саквояж, внутри отыскался неиспользованный стимулятор. Реджи не хотел сражаться с агрессивными хищниками, поэтому, располагаясь на ночлег, из мусора собрал баррикаду. Вряд ли она удержит того же когтя, но хотя бы достаточно пошумит. Отряхнув сброшенный на землю матрас, Реджи разложил его поудобнее и долго вслушивался в звуки наступившей ночи, прежде чем закрыть глаза и уснуть. А разбудил его вовсе не коготь смерти. Не какой-то случайный хищник и не беженцы, заглянувшие в Биттер-Спрингс. Он проснулся от толчка в плечо. Разлепил глаза. Услышал: – Спокойно. Без резких движений. Отвечай, кто такой? Форма солдат Республики. И три ствола, нацеленные на него. Реджи моментально взбодрился. Внутренне собрался, молниеносно просчитал: ударить, пригнуться, перекатиться, сделать подсечку, выбить и подобрать винтовку, открыть огонь… – Эй, сержант! – раздалось снаружи. – Помощь нужна? – Не, тут порядок! – тот, который говорил с Реджи, крикнул через плечо. И снова: – Отвечай, кто такой. Мародер? Не трое – четырнадцать человек. Почти половина взвода – кажется, так это называется в армии НКР. И где-то в окрестностях бродят еще – ищут припасы, которые могли остаться. Реджи объяснял, что он не мародер, а обычный путник. Направляется из Вегаса в Вайоминг, потому что туда Легион не сунется. Ему верили, даже опустили стволы. Однако стоило в сопровождении солдат Республики выйти наружу и зажмуриться от яркого утреннего солнца… – Ух ты ж блядь! – весело разнеслось по опустошенному лагерю. – Ну ни хрена себе! А еще говорят, что нет справедливости в мире… Здорóво, Реджи! Ну что? Не ожидал?

***

– А я ведь служить пошел далеко не сразу. Бродил, присматривался… Думал, куда податься? Не в банду же опять, не в наемники. Ну какой из меня, нахер, наемник? А одному… Одному такая тоска, что пиздец. Да и опасно нынче одному. Вокруг Маккаррана все круги наматывал, приглядывался. А потом думаю: дай зайду, поспрашиваю, а там, быть может, и запишусь… – Ты ж вроде… в Легион податься хотел… – Реджи усмехался, хоть говорил с трудом – разбитая губа мешала. Сплевывал кровь, дышал через раз из-за отбитых ребер. Чувствуя, как на голове набухает здоровенная шишка, пытался справиться с тошнотой. – Да кого вы слушаете? – Дерил – в прошлом мелкий прыщавый рейдер, а ныне рядовой республиканский солдат – ухмылялся в ответ на вопросительные взгляды сослуживцев. – Этот ублюдок и не такого сейчас наплетет. Его не убили, хотя явно очень хотели. Дерил предложил поинтереснее вариант. И остальные пусть не сразу, но поддержали… Реджи мог бы, наверное, как-то выкрутиться. Что-нибудь наговорить, убедить, соврать. Сказать, что Дерил его с кем-то путает. Или к черту – да, он был легионером. Но неважно кем, главное здесь – был. Однако за мгновения, что судьба ему отвела на принятие решения, он представил: стоит тут перед ними, оправдывается. Заикаясь, жмурясь от солнца, пытается подобрать слова. Отрекается от всего, чем жил и дышал, во что верил. Предает Легион, предает своих бывших товарищей, предает себя… То, что вгрызалось, впитывалось годами, не исчезает вот так, само по себе. Поэтому Реджи выкручиваться не стал. – Вы это… – наблюдая, как из обломков высоковольтного столба и какого-то хлама неумело сооружают крест, он не удержался от совета. – Дощечку там, внизу, прикрепить не забудьте. – На кой хер? – тот, кого они называли сержантом, повернул к нему злое, красное от жары лицо. – Потому что так правильно, – охотно пояснил Реджи, чувствуя, как разрезавшие запястья веревки намокают от крови, а горячий камень, к которому его прислонили, сквозь порванную майку царапает спину. – Иначе я за десять минут задохнусь. Вы же не хотите, чтобы все это… так бы-ыстро… Заткнулся. Не станет он заикаться перед ними. Черта с два. Солдаты переглянулись, кто-то вспомнил, что и правда – прибивает Легион дощечки, делает опору для ног. Знают ублюдки Цезаря толк в мучительных казнях – так почему бы их опыт не перенять? – Ну так что? – Дерил опустился рядом на корточки, заговорил тихо, доверительно. – Видишь, как оно все в жизни бумерангом возвращается? Видишь? Я б и слова сейчас не сказал, – зашептал. – Ей-богу, промолчал бы. Ну, бродяга и бродяга, хера с тебя взять? Но ты ж, мудила, сам виноват, врубаешься? Если б ты меня тогда с гондоном этим так не подставил… Я ведь тебе ничего не сделал. Я чуть ли не единственный из банды к тебе по-человечески относился… На хрена ты меня Шону сдал? Почему из всей шайки именно мне отомстить решил? Из-под воротника солдатской куртки выглядывали знакомые татуировки. Змеи ползли по потной и грязной коже. На их месте остались бы уродливые шрамы, попади каким-нибудь образом этот придурок в Легион. – Отомстить? – Реджи облизнул распухшие губы. Фыркнул бы, если б мог. – Тебе? Делать нехер. Там моя жизнь на кону стояла. А на твою мне, если честно, было насрать. Понимал, что должен бояться, но почти не боялся. Быть может, не верил. Или в очередной раз устал. Или в беспомощной надежде на перерождение все-таки хотел умереть. Ненадолго, не по-настоящему, а так… Задевая кожу, с него срезали одежду – зачем она мертвецу? Хотели заткнуть кляпом рот – не заткнули. Сказали, что здесь все равно не ходит никто, можно орать сколько душе угодно. Основной путь в Юту пролегает севернее, через разрушенные, опустошенные авиабазы «Неллис». А тут, в стороне от Биттер-Спрингс, куда его, невзирая на поврежденную в драке лодыжку, заставили ковылять, разве что хищники бродят. Может быть, и мародеры. Еще один взвод НКР вряд ли пройдет. – Вот теперь ты на своей шкуре узнаешь, – бросили напоследок, харкнули на голый живот и ушли. Солнце в этот день палило особенно нещадно. Так, что Реджи быстро пожалел о дощечке, которую сам советовал прикрутить. Поначалу казалось, что он еще долго будет оставаться в ясном сознании, и перебитая лодыжка распухла, болела, не позволяла разуму затухать и плыть. В довесок горели и мучительно чесались порезы, в который попадал текущий ручьями пот… А потом Реджи перестал ощущать боль в лодыжке. Понял, что и потеть перестал. На смену этим мелочам пришли судороги и жажда. Такая жажда, что он продал бы тело, душу, вообще что угодно за глоток любой, даже самой грязной, воды. Когда солнце начало скатываться к горизонту, подул легкий ветер. Его прикосновения к обожженной вздувшейся коже – как наждаком по открытым ранам. Налетела мошкара – садилась на лицо, заползала в уши, копошилась в порезах, которые больше не кровоточили. Спеклись, как кровь вокруг ноздрей, как язык в пересохшем рту. Много раз он уставал мотать головой, уставал сдувать этих наглых, назойливых мошек. Пытался закрыть глаза – и уснуть. Просто уснуть – и как знать, вдруг он проснется в каком-нибудь лучшем месте? Проснется перерожденным, совсем как уважаемый фрументарий Пирс. Направится по иному пути – по пути прогресса и мира. И лодыжка сама заживет, и одежда опять будет целой. Он дойдет до Вайоминга, на равнинах которого его ждет совершенно новая, не похожая на прежнюю, жизнь… Судорога, скрутившая ногу от щиколотки до самого паха, не позволила ни толком поразмыслить над перспективами, ни погрузиться в желанный спасительный сон. – Вот те раз. Неужели еще живой? Реджи перестал дергаться. Кое-как, едва не порвав, разлепил отекшие веки. Сквозь пелену уставился на темный силуэт у подножья столба. Видение? Галлюцинация? Или он все-таки уснул и сумел проснуться? И следом понял: нет, это обычное чудо. Чудо и еще один – теперь уже точно последний – шанс. Разум прояснился вмиг. Открылось второе дыхание. Откуда-то взялись и голос, и силы. Реджи хрипел, сипел, умолял его снять с этой штуки. Предложение милосердно, по заветам Господа, пустить ему пулю в лоб с неподдельным испугом отверг. Ему надо жить. Ему надо в чертов Вайоминг. И он Марсом… То есть тем самым Господом всемогущим клянется: что угодно сделает, лишь бы не умереть сейчас. – Ты теперь до гробовой доски мой должник, приятель, – бормотал немолодой бородатый мужчина, похожий на рейдера, но ведущий себя не так, как ведут они. – Ну кто бы еще стал с тобой возиться? Не дергайся, сейчас будет больно, – предупреждал, прежде чем вправить вывихнутую лодыжку. Пихал в пересохший рот горлышко пластиковой бутылки. Чем-то смазывал раны, что-то колол в бедро. Когда солнце опустилось за горизонт, Реджи понял, что и на этот раз выживет. Утолил жажду, поел, натянул несвежие тряпки с чужого плеча. Прихрамывая, прогулялся, осмотрел окрестности. Разыскал свой мешок. Продукты, лекарства, патроны и старая детская книжка – солдаты Республики, к счастью, побрезговали легионерским добром. Реджи и его спаситель вышли в ночь, потому что по темноте идти безопаснее. Перебрались через холмы и хребты, свернули к авиабазе. – Сейчас времена тут стали совсем неспокойные, – рассказывал новый знакомый. – Я все смотрел, все ждал, кто же кого?.. И вижу, республиканские ублюдки сполна огребли. Кровью заплатили за то, что сотворили с моим народом. Но боюсь, что цена отмщения оказалась чересчур высока. – Твой народ? Ты о чем? – О «Великих Ханах». О Карах Господних. Ты знаешь, что НКР несколько лет назад устроила в Биттер-Спрингс? Я тогда потерял семью и долго ждал этого часа. Часа, когда увижу, как Республика расплачивается за все. Но вот что я тебе скажу, приятель… Я пришел сегодня в Биттер-Спрингс, чтобы увидеть торжество справедливости и почтить память тех, кто был мне дорог. А вместо этого увидел запустение, разрушение и смерть. И я не почувствовал радости. Понимаешь? Реджи кивал: – Понимаю. Я тоже ее не чувствую. Хотя тоже годами ждал. Его спутник – Оскар Веласко, как он представился, – говорил о своем народе. Об отмщении, злобе и горечи. И о том, что, наверное, все же нужно уметь отпускать… – Ну а ты? Ты откуда такой живучий? – Из Аризоны, – Реджи вдохнул, выдохнул. Отпил на ходу воды. – Девять лет отслужил в Легионе Цезаря. Больше уже не служу. Нужно уметь отпускать – для начала достаточно слова. Правды, которую проще сказать, чем скрывать. – Хм. Вот оно что, – Оскар Веласко будто и не удивился. – Понятно. Ну а зовут тебя как? – А зовут меня… – сердце скакнуло к горлу. – Зовут меня… Эндрю. Эндрю Джонатан Нолан. Вот как меня зовут. В груди колотилось так, что голова шла кругом. Дыхание перехватывало, губы расползались в глупой улыбке, и ее не удавалось согнать с лица. Реджи шагал рядом с Веласко, повторял про себя свое настоящее имя. И думал: наверное, чтобы переродиться, все же не обязательно умирать. – Я решил, как ты со мной расплатишься, – обронил Веласко, когда они под утро добрались до ворот старой авиабазы. – Со мной – и со всеми, кому за свою жизнь успел задолжать. Мы вместе идем в Вайоминг. Я встретил на днях «последователей», они шли туда же. Там, на плодородных равнинах и древних руинах, собрались строить новый, ни на что не похожий мир. «Ни на что не похожий мир» – когда-то Реджи такое уже слышал. Но в этот раз не усомнился, наоборот – даже прибавил шагу, чтобы быстрее добраться до сломанных сетчатых ворот. – И что мне придется делать? – А разве неясно? Я помогу им его построить. И ты тоже поможешь. Тем самым вернешь свой долг. Реджи опять широко улыбнулся. Сказал: «Согласен». Подумал о Юте, которую предстоит пересечь. Каньоны и реки, холмы и отвесные скалы. Хищники, дикари… Ерунда. Для того, кто стремится к великой цели, не существует непреодолимых преград. А там, на оставшемся за спиной Западном побережье, Бык и Медведь растопчут, разорвут и в итоге сожрут друг друга. Земля пропитается кровью, в руины обратятся поселки и города. Быть может, минуют десятилетия, прежде чем миссионеры отправятся из Вайоминга к одичавшим, разобщенным племенам Нового Запада. Быть может, найдется тот, кто обучит их и сплотит. Пробудятся древние, до сих пор незабытые боги. Напомнят о себе и другие – молодые и алчные. Им, чтобы расти и крепнуть, потребуется немало жертв. И история повторится. С новым Цезарем, новой Республикой, новым Курьером. Говорят, что история всегда повторяется, что ее события неизменно описывают круг. Но здесь и сейчас, направляясь к границе Невады и Юты, Реджи верил: мир хоть и медленно, но меняется. Люди тоже меняются – стремятся не только к войне, но и строить, и защищать. Если кто и сумеет сломать этот цикл, то лишь сами люди. И пусть боги не вмешиваются – вроде так говорил Курьер.