И пусть боги не вмешиваются

Летом две тысячи двести семьдесят восьмого года, пока Питер, утирая пот и глотая таблетки, гнался за призраками из прошлого, Арчер пытался не умереть. Пытался отчаянно – вспоминая родителей, которых уже года полтора не навещал. Давая клятвы самому себе и всему проклятому миру, что, если выживет, навсегда распрощается и с химией, и с игровыми автоматами. Перестанет постоянно влезать в долги. Питер оставил ему кое-какие припасы, и первыми закончились, конечно же, антирадин и вода. Арчер пил – его рвало. Не пил – его все равно рвало, желчью и желудочным соком. Из окошка заброшенного рейнджерского поста открывался живописный вид на выжженную холмистую равнину и обломки каких-то скал. Арчер любовался ими каждые полчаса, а то и чаще – высовывался наружу, переживал за и без того замызганный пол. От запаха, сгустившегося в крошечной комнатке, тошнило еще сильнее. Лучевка будто и не думала отступать. В те короткие периоды, когда Арчер не блевал и не сокрушался о столь глупо просранной жизни, он спал. Видел сны, в которых то Бишопы высылали за ним отряд наемных убийц, то сам Питер Максвелл, тыча ножом ему в горло, требовал выплатить чертовому Фестеру какие-то баснословные проценты. Раз приснился покойный работодатель: в том сне Дюпон узнал, что охранник, приставленный к его «золотому мальчишке», употребляет винт. Орал так, что Арчер, содрогнувшись, проснулся. И тут же устремился к окошку – блевать. Вниз по шаткой деревянной лестнице не спускался. Боялся, что подняться уже не сможет и станет легкой добычей для какого-нибудь опасного хищника. Например, для детеныша геккона. Или вороньего птенца. Так прошли сутки. К их концу Арчер извел весь оставленный Питером антирадин. Затем миновали вторые – с ними закончилась и вода. В середине третьих, когда снаружи отгрохотала мощная летняя гроза, Арчер, движимый желанием найти хоть какую-нибудь лужицу и напиться – пусть даже в последний раз, – заставил себя подняться на ноги. С удивлением понял, что может стоять, ни за что не цепляясь липкими, холодными пальцами. Пока спускался к земле, едва не свалился в обморок. В глазах темнело, желтые холмы с одинокими пучками каких-то дурацких кустов сбивали с толку хаотичным движением изгибов. Дорога – та, по которой должны хоть изредка проходить торговцы и которая могла бы отвести назад, к Брокен Хиллс, – лежала в миле-другой к северу. Расстояние пустяковое, но Арчеру оно показалось длиною в вечность. И похожим на ад, разумеется. С собой у него был дробовик – за эти пару миль Арчер не раз подумывал пристроиться под мягким, уютным песчаным холмом и застрелиться нахрен. У него были с собой деньги. Приличная сумма, оставленная Питером Максвеллом. Гребаным мудаком, который обещал, черт возьми, вернуться на третьи сутки, но, очевидно, сам по-хитрому где-то сдох. Сдох, наплевав на умирающего напарника, и Арчер мог бы застрелиться только ради того, чтобы на том свете съездить Максвеллу в его обожженную рожу… Но у него были еще и родители. К сожалению, не с собой, а под Рэддингом. И вроде как вся жизнь впереди. Если фантастически повезет. Плюс деньги. Их хватило, чтобы у первого же встреченного торговца, плетущегося по той самой дороге, выкупить весь запас антирадина. И чистой воды. И химии, потому что без химии Арчер до Брокен Хиллс просто не смог бы дойти. Возможно, думал он, Питер Максвелл не сдох, а догнал того… Пирса? Или Прайса?.. Догнал того гондона и, приставив ствол к его башке, забрал оставшиеся сто семьдесят тысяч баксов. А потом, разумеется, вышиб ему мозги. Возможно, рассуждал Арчер, уже более-менее уверенно шагая по направлению к Брокен Хиллс и распространяя вокруг себя нестерпимую вонь, Максвелл не только забрал бабки и решил оставить себе, но и пацанчика Дюпона грохнул. Грохнул, хотя обещал не трогать, и теперь ему… стыдно? Предположим, ему просто стыдно возвращаться и смотреть напарнику в полные упрека глаза. С одной стороны сто семьдесят тысяч баксов. С другой – предполагаемо дохлый мальчишка, к которому Арчер, невзирая ни на что, прикипеть умудрился. И нарушенное обещание. И… С чего кто-то вообще решил, что коллектору, отрезающему чужие пальцы за грязное Фестеровское бабло, можно верить? Особенно если коллектор и сам, вероятнее всего, где-то валяется трупом на радость пустошным падальщикам. Но вначале ему ложкой глаз выбили. Оба глаза. Или что там еще мог сделать тот до хрена крутой для обычного курьера… курьер. – Короче, решил я тогда, что ты с концами сгинул, – Арчер ткнул в сторону Питера вилкой с куском тушеного мяса. – Ну и вернулся в ту убогую дырень. Вроде так мы с тобой договаривались, да? Питер точно не помнил, но кивал. Вроде бы так. А еще они договаривались, что если Арчеру придется возвращаться в одиночестве, то и скрывать информацию больше смысла нет. «Что хочешь им говори», – кажется, так Питер выразился. Звучало вполне однозначно. Поэтому, под покровом темноты добравшись до бара Брокен Хиллс, Арчер разбудил Элис, напросился в душ и отмылся от грязи и вони. А потом полночи жаловался на дерьмовую жизнь, дерьмового напарника, дерьмовую работу… И на дерьмового курьера, который, по соображениям Максвелла, вроде и не курьер вовсе, а какой-то крутой хрен из того самого Легиона… Легион далеко – за сотни и сотни миль. И хрен, наверное, там же. А вот бабки… «Это Элмер-то из Легиона? Вы с Питом на пару, что ли, спятили?» – Элис смеялась, однако, когда стрелки настенных часов показывали два часа ночи, всерьез задумалась. Легион или не Легион, но вся эта история впечатление на нее произвела. Элмер Пирс причастен к убийству Дюпона? Увел у него двести тысяч и лучшего во всем Рино бойца? Нет, в это Элис не верила. Однако в то, что Максвелл преисполнен решимости вышибить любимцу Брокен Хиллс мозги, верила охотно. Искренне сочувствовала Арчеру: бежать ему некуда. Денег, найденных в запачканной кровью курьерской сумке, хватит на то, чтобы расплатиться с долгами. Но работы нет, надежд немного, в Рино мутная ситуация. Перспективы туманны и неутешительны. То ли дело их полное отсутствие у почти обезлюдевшего шахтерского городка. – Мы тут сами не живем, а доживаем, – сетовала Элис, наливая Арчеру и себе «за счет заведения». – Я бы в Рино подалась, но бар оставлять не на кого. Продать бы. А кому? Если не продам, то и в Рино мне делать нечего. Без подъемных-то начинать, с нуля… Арчер сочувствовал. И правда – как же в Рино и без подъемных? Скверно. Очень скверно, когда действительно хорошие, приятные, весьма симпатичные люди вынуждены загибаться вместе с умирающими городишками. В то время как бизнес какого-нибудь мудилы Фестера процветает. – И бар у него никогда не пустует, – рассказывал Арчер. – Дела хорошо идут. Вот были бы бабки… Знаешь, – наклонялся ниже и ловил на себе нетрезвый, но, как казалось, заинтересованный взгляд, – были б у меня лишние бабки… Ей-богу: нанял бы человечка, чтобы грохнул этого мудака. Сам бы с Семьями договорился, дело бы свое открыл. Хотя куда мне бар, – сокрушался. – Я ж без понятия, с какой стороны к нему подступиться. Но идейка вроде годная. Жаль, пропадает… И тогда Элис, о чем-то поразмыслив недолго, решительно выпрямилась за столом. Убрала с лица растрепавшиеся волосы. Арчер в тот миг подумал, что она и правда ничего – при первой встрече не показалось. И вроде бы не намного старше, чем он сам… «А сколько бабок-то нужно? – спросила Элис. – У меня, если вдруг, сотни полторы наберется». Тысяч. Полторы сотни тысяч – и сверху еще чуть-чуть.

***

– Мать вашу… – Питер запустил пальцы в сальные волосы. Вытаращился в лакированный стол, по которому расплывались тусклые отражения. – Вы рехнулись? Вы чужие бабки пустили в ход?.. – кашлянул, сглотнул подкатившую к горлу слизь. – Ну да, – Арчер цедил холодное пиво, которое Питеру заботливо не предложили. – До утра тогда думали и… Вот как рассудили. Этот Пирс хрен знает когда за ними вернется. Да и вернется ли вообще. А у нас вон – жизнь, считай, целая на кону. Что у меня с этим гондоном Фестером и муд… – запнулся, – семейством Бишопов. Что у Элис. Никому ее барчик в дохлом городишке на хрен уже не сдался, и впереди ни лучика, ни просвета. А тут вот… Сто семьдесят драных кусков! Ну скажи, какой идиот от такого шанса откажется? В баре к этому моменту уже играла другая, тихая и медленная, мелодия. Возле стойки в свете золотистых гирлянд танцевали две прилично одетые пары. При Фестере здесь, помнил Питер, никто ни разу не танцевал. – Блядь, – услышанному он поверить не мог. – Вы не понимаете. Не врубаетесь, что натворили. Вам повезло, что Пирс не приперся раньше. А если он сейчас за бабками своими придет… – опять закашлялся, через силу, со свистом вдохнул. Поморщился, когда в груди кольнуло. Арчер беззаботно пожал бугристыми, впечатляющими плечами: – То что? Ну, придет. Так я ему их и отдам. У меня, знаешь, тоже дела ничего идут. И женушка, – кивнул туда, где Элис, косясь в их сторону, активно, почти яростно натирала стаканы, – всегда на подхвате. Хотя это, кажется, я у нее… А, неважно, – взмахнул лапищей. – Придет этот Пирс – бабки свои получит. Хотя хрена с два это его бабки, но… Делить нам с ним вроде нечего. Вот и все. Питер отхлебнул остывшего кофе, покусал себя за губу. Пробормотал: – Делить нечего. Ну да. Это еще как посмотреть, – и, в очередной раз протолкнув в легкие немного пропитанного дымом воздуха, потянулся к пачке с сигаретами, валяющейся на столе. Тогда, в семьдесят восьмом, Элис заверяла Арчера, что Элмера Пирса знает не первый год и весьма, черт возьми, неплохо. Обещала: у нее проблем с этим типом по-любому не будет. А если и будут, то она сможет все разрулить. Арчер, конечно же, верил, потому что очень хотел. В подробности не вдавался – мало ли кто и кого там знает. Мало ли как и откуда… Не его, не бывшего телохранителя, это дело. Важно другое: добраться до Рино и воспользоваться старыми связями, чтобы выйти на нужных людей. Фестеру бабло с процентами он отстегнул сразу, как только оказался на месте. Про Питера с три короба разной чуши наплел, в итоге и вовсе в мертвецы его записал. К Бишопам с баксами и поклоном побежал на следующий день. И еще какому-то хрену, которому по уши должен был, все вернул и вздохнул свободно. Уладив эти дела, переключился на более важные, и вскоре от почти тридцати штук осталось несколько мелких помятых купюр… Но к тому времени Элис, бросив свой бар на озадаченного и вроде как огорченного супермутанта, сама добралась до Нью-Рино. С сумкой, полной долларов НКР. Деньги. Деньги решают все. Или не все, но многое. Любой вопрос, который вставал перед Арчером и Элис, можно было решить с помощью баксов Дюпона. Или баксов Пирса – об этом они предпочитали не думать. Делали то, что считали нужным. Наивно. Опрометчиво. И опасно. Питер знал, насколько, черт подери, опасно. Арчер и Элис тогда не знали. Однако Пирс за деньгами в итоге не заявился, и все эти годы от него не было никаких вестей. «Может, сдох? – Питер думал об этом. Курил сквозь привычный кашель и раздражающий зуд в груди. Слушал размеренную болтовню Арчера и поглядывал туда, где Элис о чем-то трепалась с подвыпившим, явно пытающимся к ней подкатить клиентом. – Дай бог, чтобы и правда помер». Или, подумалось внезапно, плевать он хотел на эти проклятые деньги. В конце концов, Питеру сам, лично, когда-то легко сообщил, где их бросил. – Короче, к концу лета тут вроде разобрались, – Арчер, сыто откинувшись на спинку стула, с видом настоящего босса обозревал теперь уже свои владения. – Фестер вот… В один прекрасный день р-раз – и как в воду канул. Вроде не спохватился о нем никто, – усмехался, довольно поглаживая рыжую бороду. – Я с Райтами на контакт вышел. Они, как Дюпон помер, все искали, через кого бы бухло толкать. Я и вызвался. Говорю, мол, так и так, барчик тут есть, без владельца остался. А у меня бабки и… Жена, – снова косился в сторону стойки, – в теме. Знает, как дела такие вести. И, честное слово, никакой наркоты больше. Так я старшему Райту и сказал. В общем… вот, – он развел руками. – Видишь? Так и живем теперь. Ну а сам? – стрельнул глазами куда-то в сторону. – Тебя где столько времени-то носило? И Питер, ничего иного не придумав, со всей откровенностью ответил: в тюрьме. Как так вышло? Не то место и не то время. Старые связи, спасшие жизнь, но обернувшиеся неожиданным, как оно чаще всего и бывает, собачьим дерьмом. Нью-Вегас – город, до которого он дошел и из которого не сразу сумел вернуться… – Ну а пацан? – про Пирса Арчер даже не спрашивал. – С пацаном-то что? Не пересеклись? Питер признался: пересеклись. – И прав ты был, – обрубил сразу, как только Арчер набрал побольше воздуха – видимо, для следующего вопроса. – Прав. Нормальный он парень оказался. Не такой… Не такой, как все они. Или… – задумался, прислушиваясь к натужному свисту под ребрами. – Или наоборот. Это таких, как Пирс, там, кажется, единицы. А таких, как Реджи, долбаный Легион. Я его отпустил, – выдул сквозь полуприкрытые губы тонкую струйку дыма. – Насовсем. В последний раз, когда видел его, он был жив. Дотянув сигарету в молчании, Питер затушил окурок в пепельнице. Коснулся воняющими табаком пальцами собственного лба. Он почему-то взмок, и в висках противно гудело. Наверное, от стоящей в баре жары. – Шарлотта, – наконец-то решился. – Откуда, черт подери, вы с Элис знаете?.. – А, – Арчер скривился и заметно поник. – Да, девка твоя… Дерьмово вышло. Мне жаль, – поймал взгляд Питера и кивнул. – Клянусь, Максвелл, мне правда чертовски жаль. Я все, что мог, сделал, но сам понимаешь… Тут шлюх и бандюков полный город, а врача нормального днем с огнем… – Что случилось? Давай, выкладывай. Что с ней произошло. И как? Арчер выложил: роды начались раньше, чем ждали. И не так, как надеялись. Открылось кровотечение, никто не сумел помочь. Он пытался. В августе семьдесят восьмого, окончательно разобравшись со своими проблемами, он вспомнил о проблемах Питера. Или не о проблемах – черт знает, как наркоманку на сносях называть. Обмолвился об этом, болтая с Элис, и та сказала: надо бы разыскать. Даже в Нью-Рино, даже имея за плечами выполненный заказ на убийство и нечестным путем заполученный бар, люди должны оставаться людьми. И по возможности помогать друг другу. Да и Шарлотта вроде бы не совсем чужой человек. Женщина Максвелла, который, в сущности, мужик не самый паршивый, хоть местами и смахивает на кусок дерьма… А кто местами не смахивает? Разве такие есть? Разыскать в трущобах беременную женщину особого труда не составило. Тем более с именем, какое услышишь нечасто. Арчер постучался к ней в дверь, представился и, в общем-то, всю правду выложил не таясь. Сказал, что, с учетом всех обстоятельств и домыслов, Питера Максвелла, видимо, можно уже не ждать. – А она все равно ждала. Говорила, что раз обещал, то придешь. Дуреха, – пробормотал, пока Питер пытался дышать, тер немеющее от нехватки кислорода лицо и думал, что делать: выбраться на улицу или попробовать все-таки выпросить настоящую выпивку? У новых владельцев, которым, кажется, на пожелания одного конкретного клиента плевать. – Да и я все думал, может, живым объявишься. А потом и сам надеяться перестал. Парочки, закончив танцевать, вернулись за столики, зубодробительно проскрипели по полу ножками стульев. Элис исчезла за узкой дверью позади барной стойки, ее место занял какой-то совсем молодой незнакомый пацан. – Конец октября это был, – мрачно и будто бы нехотя рассказывал Арчер. Хмурился, что-то высматривал в грязной тарелке перед собой. – Я, как обычно, днем заскочил. Ну, знаешь, проведать, еды занести… В жизни не думал, что одна беременная баба жрать столько может. Прихожу, стучусь – не открывает. Сильнее стучусь – тишина. Тогда ка-ак долбану – а дверь-то не заперта. И кровища там… Уже сразу в коридоре, на коврике… Питер курил третью сигарету подряд. Закрывал глаза и видел перед собой тот дурацкий затоптанный коврик, что валялся у самой двери. – …слышу: в ванной вроде шевелится. Я туда. Тряпку какую-то по пути подхватил, девку в нее завернул, чтобы не перемазать все. И до клиники нашей бегом. То есть не бегом, но… Осторожно старался. Чтоб донести. Все-таки два человека, считай, в тряпке были. А может, надо было бегом. Чтобы быстрее, чтобы успеть… Черт знает. Теперь-то уж что. Максвелл, слушай, – он снова и снова ловил ускользающий взгляд. – Мне жаль. Очень жаль. Хорошая девка была. Правда хорошая. Хоть и дура. Питер сквозь влажную пелену таращился на окутанные дымом светильники под потолком. Молча соглашался. Дура. Дура, которая до последнего его ждала. Верила, что придет… …но он же в итоге пришел? – Ладно, – шепнул и махнул рукой. – Ладно, я понял. Спасибо, дружище. Я дебил. Чертов кусок дерьма. А ты… Спасибо, – он пытался вдохнуть, пытался заговорить громче, но не получалось выталкивать слова из сжавшегося горла. – Просто спасибо. За все. А это… А где их похоронили? Или… Их ведь не сожгли? – Их?.. – Арчер застыл с приоткрытым ртом. Опять бросил взгляд Питеру за плечо. Поерзал на стуле. Решительно выдохнул: – Да чтоб ты языком своим подавился. Максвелл, слушай. Вот ей-богу… Клянусь, как ты порог переступил, так жена меня к стенке сразу приперла. Велела тебе, придурку, ни слова не говорить. Разве что ствол к виску не приставила. Но… Он замолчал, из пачки Питера без спросу вытащил сигарету. Прикурил. – Что? – Питер нахмурился. – Что «но»? – Да черт, – Арчер выпустил две густые сизые струи из ноздрей. Шмыгнул носом, утерся. – Проблем, говорит, с тобой потом не оберешься… – Арчер… – …и я, блядь, уверен, что так и будет. Но нельзя же, да? Нельзя о таком молчать. Ты, Максвелл, мне прямо скажи: ждать проблем? – понизил голос. – Вот просто скажи, потому что иначе эта баба меня прикончит. – Арчер, – Питер почти зарычал. Забыл про воздух. Про то, что ему вообще нужно дышать. И про бульканье, свист, болезнь, скребущуюся изнутри. Кажется, этим вечером у него поднялась температура – спина и подмышки взмокли, в висках ломило, лоб покрылся испариной. Но Питер и об этом на несколько мгновений забыл. – Арчер. Проблем не будет. Где он? – спросил тихо. После недолгого молчания тот буркнул: – Она. Девка. Девчонка. Дочь у тебя, Максвелл. Ясно? Питеру показалось, что ему выстрелили в висок.

***

Он обещал, что проблем не будет. И сделал все, чтобы на этот раз слово свое сдержать. Без условий, без оговорок, без нелепых, не нужных никому оправданий. – Вот такусенькая, – Арчер показывал на своей ладони, – родилась. Думали, и суток не протянет. А крепкая оказалась. Уж хрен знает в кого. Поначалу даже пищать не стала, а сейчас вон… Бегает, лопочет на своем. У родителей моих, – пояснял, пока Питер, глотая слезы и горько-соленую слизь с привкусом медицинской марли, пытался убрать с лица идиотскую, от уха до уха улыбку. – Под Рэддингом. В этой помойке дитенку нечего делать. А там хозяйство у них, пара браминов, коза молоко дает. Ну и на старости радость такая, а то уж думали, что внуков от меня не дождутся. Тут вроде и не свое, но… А куда ее было девать? Не выкидывать же в канаву. Вот и… – разводил руками, пока Элис, бросая недобрые взгляды, передвигалась по бару, собирала грязную посуду с опустевших столов. Питеру не было дела до Элис. Ему казалось, что кровь в венах то закипает, то превращается в жидкий лед. Колотило, озноб накатывал волнами. Рот застыл в болезненной, напряженной улыбке, раздраженные дымом глаза слезились. Хотелось выпить, хотелось закричать, хотелось вцепиться Арчеру в грудки, вытрясти из него… Вытрясти из него все. Но Питер обещал. И слово свое держал. – Как назвали? – спрашивал сдавленным шепотом, и Арчер смущенно отводил взгляд. Пожимал плечами. В честь бабки, говорил, назвали. В честь его, Арчера, бабки, и Питер тут будто бы ни при чем. – Дакота? – Питер не мог решить, расхохотаться ему в голос или все-таки зарыдать. – Это ведь даже не имя! – Ну, бабку мою так звали. И ничего, свой век прожила. Его, Питера, дочь. Названная в честь какой-то незнакомой старухи. В честь какого-то древнего штата, с границами, размытыми и затертыми Великой войной. – На кого похожа? – ледяную жижу, оставшуюся на дне кофейной кружки, он, скривившись, допил залпом. Содрогнулся от прикосновения холодного воздуха, когда за очередным посетителем закрылась входная дверь. – Да уж, к счастью, не на тебя! – Арчер хохотнул, но тут же посерьезнел, уставился Питеру в лицо. – Глаза у нее твои вроде. А в остальном… Да хрен знает. Маленькая же еще, не понять. Клялся, уверял, что ситуацию знает. За новостями с востока следит. И если вдруг этот долбаный Легион, которого так все боятся, преодолеет дурацкую Колорадо, то денег хватит, чтобы всем вместе собраться и куда подальше свалить. – А я могу… Я могу… – Питер мотал головой, хватал тяжелый воздух ртом, искал слова. – Я могу?.. Хотя бы раз. Просто со стороны. Хотя бы издалека, – пытался унять загнанно скачущее сердце. – Пожалуйста. И Арчер, вмиг из добродушного владельца бара превратившись в собранного, сурового громилу, проникновенно ответил: – Ты пойми правильно, приятель, но… Только через мой труп. Очень доходчиво. Вполне однозначно. Настолько доходчиво и однозначно, что Питер за пару секунд прикинул варианты. – Но так же нельзя, – все же смог заставить голос звучать. – Она же… моя. – Не твоя, – Элис походя, резко, из-за плеча. Будто нож вонзился между лопаток. – Прости, дружище, – Арчер с досадой махнул жене, вновь обратился к Питеру. – Все свое ты, кажется, сам просрал. Но слушай… Слушай, – подался вперед, удерживая внимание. – Ты не думай, я не забыл. Я помню наш уговор. Пятьдесят на пятьдесят, так там было? Сотня кусков тебе, сотня мне. Я тебе твою долю могу хоть сейчас отдать. У меня там сейф стоит… Ну, может, сотни не наберется, но остальные завтра к вечеру принесу куда скажешь. Сотня кусков – это же ого-го! Ты куда хочешь с ними подашься, заново жизнь начнешь. Глядишь, и девку найдешь себе новую, и… А могу и больше дать, хочешь? Ты просто скажи, сколько… Максвелл? Стой, ты куда это? А как же… Питер, поднявшись, качнул головой. Повело – придержался за спинку стула. Болтающийся на поясе обрез об нее глухо стукнулся. Не пьян, не под кайфом, просто болен и слаб. И устал. Невообразимо устал – будто бы путь длиною в несколько жизней проделал. – Все нормально, – хрипнул, закашлялся. – Нормально, – жестом остановил Элис, которая зачем-то устремилась к нему. – Я понял. Все понял. Проблем не будет. Я пойду. Пойду. Спасибо тебе… Вам, – глянул на Арчера, потом на его жену. – Та девочка… Вы ее берегите, ладно? Я сам… уже не смогу. Они что-то говорили ему вслед. Что-то предлагали – вроде бы снова деньги. Еду. Еще одну чашку кофе. Комфортный, тихий ночлег. Питер не хотел ни еды, ни кофе, ни тихого ночлега. И этих денег чертовых он не хотел. Дочь. У него есть дочь – живая, теплая, настоящая. Которую он никогда не увидит. Хотя мог бы. Мог. Добраться до Рэддинга втайне от Арчера, разыскать пожилую чету с малышом. Постучаться в их дверь, представиться… Кем угодно представиться. И просто взглянуть. Убедиться: действительно ли у живущей там девочки его, Питера Максвелла, глаза? Но он не пойдет. Потому что дал слово. И потому что, куда бы ни направился, волочет за собой монстров и демонов. Целую гребаную орду. Кто-то из них существует лишь в его воспаленном воображении – но существует, и это святая, пугающая своей непреложностью истина. Другие же темные твари прикидываются людьми. Черта с два она им достанется. Крошечная, уязвимая и, наверное, лучшая его часть. Надежно спрятанная прежде всего от него самого. – Хотя бы сейчас это… правильно? – спросил Питер в темноту, когда позади остались жилые кварталы и под ботинками зашуршали песок и трава. «Правильно», – ответил ему не монстр и не демон, но кто-то, обитающий среди них. Питер кивнул. Закурил и побрел прочь от города. Сквозь вязкую тьму и утонувшие в ней холмы. На самом деле ночь не была холодной. Обычная осенняя ночь на Западном побережье. В футболке зябко, но в легкой куртке не замерзнуть никак. Питер был в легкой куртке – и мерз. Воротник поднял – не помогло. В голове болело, ныло, отдавало в виски и лоб. Суставы выламывало, крутило – так от поганой морфиновой ломки крутит. Горло хватануло спазмом – не отпускало. Будто чьи-то пальцы на нем сомкнулись. Сжимали, сдавливали, душили… Душили. Питер хрипел и бил в свистящую грудь кулаком. Выронив тлеющий окурок, пытался прикурить снова – но безуспешно. Ледяной ветер раз за разом задувал огонек до того, как Питер измученными, забитыми слизью, грязью и пылью легкими успевал раскурить сигарету. Нужно больше огня, думал он, топая в никуда по несуществующей дороге. Оставляя за собой воображаемые следы. Нужно неукротимое, исступленное, бескомпромиссное пламя. Такое, какое слабым ветерком не задуть. С каким не справится даже гребаный ураган. Пламя, подобное тому, в каком Питер когда-то уже горел. …и если я сгорел, то пусть сраный мир тоже… Которое согреет не только снаружи. Которым он сможет свободно, полной грудью дышать. …это будет правильно, справедливо… Остановившись возле куста, растопырившего черные пальцы-ветки, Питер смотрел на него и слушал фантомный голос. Говорящий о важном. О самом справедливом и единственно правильном. Голос велел протянуть руку – Питер подчинился. Дотронулся до куста. Полным отчаянья шепотом приказал: «Гори». Не задавал себе идиотских вопросов. Не ругался на внезапный приступ безумия. Потому что будь он хоть трижды, хоть тысячу раз безумен, просто… Просто: «Гори». С кончиков пальцев соскочила голубоватая искра. Крохотной вспышкой озарила глубокую ночь, подсветила ногти – синюшные, будто принадлежащие мертвецу. За ней соскользнула еще одна. Следом еще. Как пыльца осыпается с распустившихся по весне цветов, так голубые, желтые, красные, оранжевые искры срывались с дрожащих пальцев. Красиво. Куст занялся. И пламя, которого Питер боялся, но которое все эти годы поддерживало в нем жизнь, закружилось, заплясало во мраке, веселыми змейками побежало по мертвым веткам. Взвилось яркими язычками, крутанулось вихрями, взметнулось вверх, прожигая ночное черное полотно. Заструилось между холмами, слилось в ручьи, растеклось широкой рекой. Согревающе-яркой, пульсирующей волной прокатилось по пустошам. Без треска, без дыма. Без боли, в конце концов. Вспыхнул разум – живой, безмятежный, ясный. Сердце забилось так, как не билось уже давно. Питер огляделся, вдохнул – пламенем затопило легкие. Широко улыбнулся – и кровь в его венах тоже обратилась огнем. Чистым, необжигающим, который вытеснил болезненный жар из вдруг ставшего сильным и гибким, как в юности, тела. Он двинулся вперед, и вокруг него полыхал немым пламенем воздух. Горел чертов мир – упертый и неподатливый, в котором Питер почти не оставил следов. Он не совершал великих подвигов, не одерживал важных побед и не терпел сокрушительных, значимых для кого-то, помимо него самого, поражений. Но сейчас мир горел по его желанию, по его приказу. И пусть заметных следов Питер почти не оставил, но ради этого момента, ради девочки на ферме под Рэддингом, ради Эндрю, который – хотелось верить – живой и в Вегасе… Наверное, все же стоило трепыхаться ради этих маленьких пустяков. Взобравшись на самый высокий в округе холм, Питер смотрел на переливающиеся огнями пустоши, по которым, подгоняемые огненным ветром, катились волны-всполохи. На сияющее небо – заполненное светом так, что даже звезд не разглядеть. Смотрел в этот свет – видел внутри него тех, с кем за все эти годы ни на день не сумел расстаться. Картины из прошлого. И из будущего, которого не случится. Не боги. Не демоны. Даже не призраки – а самая глубокая, настоящая его, Питера Максвелла, суть. Не агония и не погибель. Экстаз. «Это сон», – долетал неуверенный шепот. А Питер весело возражал: «Нет. Не сон. Галлюцинация. Самый охуенный глюк в моей жизни, черт бы ее подрал!» – и смеялся, закинув голову к высокому озаренному небу. Размазывал слезы по небритому, будто плугом вспаханному лицу. Наслаждался красотой. Дышал. Когда он наконец насытился огнем, надышался им вдоволь, то уселся на вершине полыхающего холма. Глядя на зарево распростершегося под ногами города, расчехлил обрез, щелкнул предохранителем. В последний раз глубоко вдохнул. Уютно пристроил ствол между шеей и подбородком. Кашлянул. Усмехнулся: – Дакота. Ну надо же. Вот придурки. Закрыл глаза и нажал на спусковой крючок.