И пусть боги не вмешиваются

Это оказалась какая-то неправильная война. На первый взгляд вроде бы все было на своих местах: армейские брезентовые палатки в лагере «Маккарран», сухие, немного нервные приказы старших по званию, казенные харчи, хлипкая броня, неновые, но чистые, смазанные, очень редко заклинивающие стволы… И, конечно, противник. Противник в лице многочисленной армии, выступающей под ободранными алыми знаменами. Подчиняющейся чуждой, непонятной, но жесткой и последовательной идеологии. Армии впечатляющей, подготовленной, дисциплинированной, каждый воин которой казался ему личным, кровным врагом. И все-таки война оказалась неправильной. Она не приносила морального удовлетворения, не заставляла сердце заходиться в адреналиновом припадке, не оправдывала ожиданий. И пусть «разочарование» – слишком горькое слово, но он не мог подобрать другого и не раз ловил себя на том, что жалеет о подписанном год назад военном контракте с НКР. Но все же сержант Питер Максвелл был на хорошем счету у армейского командования. Серьезный, собранный, ответственный, хладнокровный. Исполнительный – то есть не задающий лишних вопросов, не уточняющий и не обсуждающий приказы. В отличие от остального сброда, записавшегося добровольцами, он чтил устав, неукоснительно следовал указаниям и уже через несколько месяцев после начала службы заработал первое повышение. Впрочем, и командование, и сам Максвелл знали: дело не столько в выслуге, сколько в том, что НКР в сражениях с Легионом продолжала терять людей. Командиры небольших отрядов, рвущиеся в бой, обычно гибли первыми. Им на смену приходили новые, иногда – совсем юная «зелень», толком ничего не умеющая, даже правильно держать винтовку. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Максвелл быстро обзавелся сержантскими погонами: в отличие от молодняка, он умело обращался со стрелковым оружием, а когда их группа осталась без командира, вывел остальных бойцов с территории, захваченной легионерами. Да и возраст, вероятно, сыграл ему на руку. Не семнадцать-восемнадцать, как большинству новобранцев, а целых двадцать девять лет. Почти три десятка – а значит, и ум, и кое-какой опыт за плечами имеются. Какой именно опыт – об этом сам Максвелл предпочитал не распространяться, да его никто и не спрашивал. Здесь, в Мохаве, у НКР был каждый человек на счету, и ни прошлое, ни личные мотивы добровольцев военное руководство не интересовали. Если у самого Максвелла о чем-то подобном спросили, он бы задумчиво почесал поросший светлой щетиной подбородок, пожал плечами и сказал бы, что зря. Потому что в пылу сражения именно личные качества каждого бойца зачастую играют решающую роль. Они определяют, будет ли он стоять до последнего или сбежит с позором, вытащит с поля боя раненого товарища или оставит его умирать. Такие вещи не интересовали командиров по той единственной причине, по которой сам Максвелл, положа руку на сердце, не смог бы объясниться НКР в любви. Из-за той поразительной, парадоксальной небрежности, с которой генералы бросали людей в мясорубку, при этом сохраняя участливое выражение лица. Да, у Республики каждый человек был на счету – как ценная, важная единица пушечного мяса. Как один из десятка, формально способного выстоять против одного – одного-единственного – хорошо подготовленного бойца Легиона. Даже пушки и те не всегда спасали. Сержант Максвелл лично видел, как поднимаются с земли вражеские ветераны с пробитой во многих местах броней. Как они берутся за свои клинки, а иногда и вовсе умирающие, истекающие кровью, идут в бой с голыми руками. И, черт возьми, уже будучи одной ногой в могиле, нередко умудряются прихватить с собой пару-тройку врагов, пару-тройку бойцов Республики. Ходили разные слухи. Развлекая себя байками у разведенных в бочках костров, солдаты НКР рассказывали друг другу, что под закрытыми масками легионеров скрываются не люди, а какие-нибудь мутанты. Максвелл лично видел, что это не так. Он своими руками срывал с их голов шлемы и платки, смотрел в спокойные мертвые лица воинов и ветеранов Легиона. Иногда – с ненавистью. Иногда – с недоумением. Они выглядели совсем нормальными, совсем обычными. Некоторым из них было не больше лет, чем ему самому в тот день, когда он подписался под военным контрактом и попал в штурмовой отряд. Казалось, штурмовой отряд – именно то, что нужно. Идти напролом, сметая врага, нанося удар первыми, расчищая дорогу для остальных. На практике же выяснилось, что такая тактика едва ли не подчистую копирует тактику легата Джошуа Грэма: измотать противника «расходным материалом», нанести удар «материалом» более ценным. Максвеллу это не нравилось. В конце концов, не затем он пошел на войну, чтобы умирать. Он пошел на нее, чтобы отнимать жизни у других. В надежде получить наконец то, к чему стремился всей душой – или тем сгустком неудовлетворенности, который уже много лет заменял ему душу. Поэтому, когда его спросили, сможет ли он взять в руки снайперскую винтовку и, заняв позицию на горной гряде к западу от дамбы, помочь реализовать блестящий план командира Хенлона, он согласился. Ответил: «Разумеется, сэр», удостоился скупого кивка майора. И вот он здесь. На горной гряде. Залег с остальными, прикрытый каменистыми выступами. Отчаянно потеет, чувствуя, как летнее солнце беспощадно жарит спину. Смаргивает пот, сглатывает скудную слюну, мечтает хотя бы о глотке воды – но на глоток воды нет времени. Они бегут. Проклятые дикари, шуты в нелепых юбках, называющие себя легионерами, бегут с востока на юго-запад, отступают к Боулдер-Сити. Падают один за другим, и Максвелл, ведя в уме подсчет, перезаряжает винтовку. – Пора. Его тронули за плечо, когда он внимательно вел центуриона, отступающего с несколькими легионерами прямиком по шоссе. Ждал удобного момента, чтобы выстрелить, потому что знал – командиры в приоритете, от них следует избавляться в первую очередь. – Погоди, – раздраженно отмахнулся, даже не взглянув, кто его пытался поторопить. – У меня тут главный. – Брось. Сказано: отходить за город, занять позиции. – Погоди, – скрипнувший на зубах песок был отвратителен, но Максвелл не позволял себе даже сплюнуть, приникнув к оптическому прицелу. Центурион замер, предоставляя удобную возможность пальнуть, а затем вдруг рухнул на колени. Трое сопровождающих его бойцов остановились. В обойме пять патронов. Хватит на каждого и еще останется. – Эй! – Да сейчас, сейчас. Один из легионеров о чем-то говорил с командиром, а затем вдруг стащил с себя шлем вместе с закрывающей лицо тряпкой. Отшвырнул в сторону. Максвелл поджал сухие колючие губы. Лица особо не разглядеть, стоит боком, но, кажется, совсем молодой. Значит, не ветеран, возможно даже не воин. Один из рекрутов? В Легионе, как и в НКР, воюют сопляки. Чертовы фанатики, с материнским молоком впитавшие бредовые идеи, до гробовой доски преданные проклятому Цезарю, готовые ради него убивать и идти на смерть. Дерьмовая война, как ни взгляни. Неправильная… А впрочем, насрать. Эти ублюдки с промытыми мозгами никого не щадят. – Мы отходим, ты… – Да. Да, я иду. Только… сейчас, сниму еще этих. – Оставь. Было приказано экономить припасы. Они пригодятся в Боулдер-Сити. Будем добивать тех, кто выживет. Палец на спусковом крючке замер. Еще чуть-чуть – одно маленькое усилие. В центре прицельной сетки теперь уже стриженая голова темноволосого пацана в красной броне и дурацкой юбке. – Живее, парни! Время на исходе! Палец соскользнул с крючка. Максвелл все-таки сплюнул. Подумал: «Черт с тобой». Все равно не жилец, равно как и центурион, который проводил убегающих юнцов долгим взглядом, закрыл глаза и, шевельнув губами, завалился вбок. Максвелл оторвался от прицела. Поднялся и чуть качнулся, чувствуя, как ужасно затекло тело, как ноют ослабевшие, подрагивающие мышцы. Сколько он провалялся на солнцепеке в обнимку с винтовкой? Скольких отправил на тот свет? Тихо выругался – солдатская броня по весу тянет на тонну. Чертовски жарко, и тут не только по ядерной зиме затоскуешь, но и легионерским юбкам позавидуешь. Спотыкаясь, стараясь не обращать внимания на то, что левую ногу словно колют тысячи иголок, он нагнал своих, обходящих город с северо-запада. Легион движется по прямой, а значит, маневр снайперов НКР останется незамеченным. Враг не в панике, но растерян: совсем не такого боя они ждали. Безмозглые варвары, забывшие о том, что победить можно не только силой, но и хитростью. Все-таки Хенлон чертовски хороший стратег. – Эй! Ты! Его одернул незнакомый молодой лейтенантик – полноватый, узкоглазый, лет двадцати двух от силы. Максвелл развернулся к нему, увидел, как этот мальчишка, который старше по званию, изменился в лице. – Да, сэр? – На юго-западной стороне уже залег первый разведбат. Нам отдан приказ контролировать север. Поэтому… – Все понял, – Максвелл кивнул. – Остаюсь на севере. Что с патронами? – Майор сказал: «Воюйте с тем, что есть». – Так точно. Будем воевать с тем, что есть. Пацан с лейтенантскими погонами поспешно ретировался, а Максвелл, сбавив шаг, добрался до своих. Успел урвать глоток воды из передаваемой по кругу бутылки, занял позицию. Начался новый отсчет. Минута, вторая, третья. Легионеры заполонили улицы Боулдер-Сити. Расползлись, словно насекомые, по щелям, забились между бетонными домами, наводнили узкие переулки. Сколько их здесь? Сотня? Полторы?.. Две?.. Несколько рекрутов, но в основном – лучшие бойцы Легиона. Разведчики, воины, ветераны со своими деканами. Даже один центурион. Максвелл смотрел на них и вполуха слушал, как встревоженно переговариваются товарищи. Там, в городе, со всех сторон окруженные Легионом, остались свои. Несколько рейнджеров, не успев эвакуироваться, окопались в одном из зданий, отбиваются от врага. Хреново, но ничего не сделаешь. Приказ о подрыве Боулдер-Сити уже никто не отменит, а этих Республика запомнит героями. Война есть война, здесь не место сантиментам. Вскоре раздался первый взрыв. С другой стороны города, не просматриваемой с этих позиций. Легионеры зашевелились, по их рядам пробежала волна. Ровная колонна, выстроившаяся на главной улице, рассыпалась. Командиры, размахивая руками, что-то втолковывали подчиненным. Затем прогремел еще один взрыв. И еще один, и еще… Целая серия мощных взрывов, от которых земля содрогалась, а винтовка подергивалась в руках. Грохот заглушал стук сердца, а поднявшиеся в воздух облака из огня, грязи и дыма мешали разглядеть подробности. Лишь мелькающие среди рушащихся домов тени да смутные очертания тех, кто уже лежит на земле. Наблюдая, как Легион терпит поражение, Максвелл все же ощутил нечто вроде чувства теплого удовлетворения. Не столько из-за победы, вероятность которой еще недавно оценивалась совсем невысоко, сколько из-за эффектного зрелища – где еще такое увидишь? Придавленные бетонными плитами тела, мечущиеся в панике дикари, их окровавленные лица, оторванные конечности, декан, насаженный взрывной волной на пучок торчащей из свежих руин арматуры. Полыхнуло – наверное, рванул какой-нибудь газовый баллон. Принялся кататься по земле охваченный огнем… может, разведчик, а может, рекрут. Уже не увидеть знаков различия и не понять, кто есть кто. Главное – эти ублюдки подохнут здесь, никто не уйдет живым. Ни один из них. Пусть горят. Нахмурив брови, Максвелл приник к прицелу, стараясь не вспоминать, как час назад на него с брезгливым смущением смотрел незнакомый лейтенант. Вскоре взрывы прекратились и с западной стороны зазвучали одиночные выстрелы. Отряд Максвелла тоже собрался, разговоры стихли. Снайперы вперились в прицелы, высматривая среди дымящихся развалин и облаков черной пыли тех, кто каким-то чудом сумел уцелеть. Таких оказалось совсем немного, и ему самому ни разу не довелось пальнуть. Товарищи добили тех, кто пытался уползти, убежать, уйти… Разве человек без руки, вырванной вместе с плечом, может идти? Пока Максвелл смотрел на него – шатающегося, бредущего куда-то словно в трансе или шоке, кто-то из ребят нажал на спусковой крючок. Легионер с пробитой головой мягко осел на землю. – В яблочко! – голос справа, через несколько человек. Тихий, немного нервный смех, снова голоса, разговоры, вопросы… – Парни, ну что скажете? Победа? – Победа… – Нет, серьезно? Мы победили? – Победа! Мы их сделали! Наваляли пидорам! Слава Республике! – Слава Хенлону!.. – Слава НКР! – Клянусь, что нажрусь сегодня как свинья… Кто со мной? – Да все с тобой, черт возьми. Все! – Питер? Он вдруг понял, что просто сидит на земле с закрытыми глазами. Вслушивается в чужие голоса и в собственные мысли. – Райли, – поднял взгляд на подошедшего солдата. – И ты здесь. – Здесь, здесь. Собираемся зависнуть до утра в баре у Лейси, майор дает отмашку. Будем праздновать победу. Ты с нами? Предложение казалось очень соблазнительным, но Максвелл, поколебавшись, качнул головой, с которой уже давно свалился и где-то потерялся шлем. – Нет, пас. Лучше высплюсь… Мне кажется, что впервые за черт знает сколько лет я сегодня смогу нормально выспаться. Райли широко улыбнулся. Понимающе кивнул. Протянул руку, помогая подняться. В отличие от незнакомого лейтенантика, Райли не смотрел с брезгливым смущением, за несколько месяцев привыкнув и к изуродованному ожоговыми рубцами лицу, и к рукопожатию, которое наверняка ощущалось странно из-за отсутствия мизинца и первой фаланги безымянного пальца. Впрочем, это не мешало сержанту Максвеллу крепко и уверенно держать оружие, а что до косых взглядов… Плевать на них. На всех них ему плевать. И на победу НКР ему плевать не меньше. Не за Республику он сражается, не за чертову уродливую дамбу, за которую рвут друг другу глотки Кимболл и Цезарь. Он идет в бой ради памяти тех, кто когда-то был ему дорог. Стремясь почтить их имена, пролить за них чужую кровь. Принести жертвы – подобно тому, как дикие племена ублажают своих алчных до крови богов в надежде, что те смилостивятся, пошлют дождь или хороший урожай. Максвелл хотел, чтобы те, кому приносит жертвы он, позволили ему спокойно спать по ночам. Просто спать – и ничего больше. А что до победы… Она осела на неровных, потрескавшихся губах горьким пеплом и соленым потом. Звучала в ушах оглушительными взрывами и криками раненых. Стала не финальной точкой в личной войне. Скорее – промежуточным итогом. Принесла каплю удовлетворения, немного успокоила душу. Может, он и в самом деле выспится этой ночью? – Двенадцать, – прошептал Максвелл, равнодушно глядя, как мелькает под ногами сереющий в сумерках асфальт. Двенадцать жертв он принес сегодня и в глубине души знал, что этого по-прежнему слишком мало.