И пусть боги не вмешиваются

Ему снилось, что на закате прошел дождь. Короткий, но сильный, напоивший изнывающую от летнего зноя землю, прибивший к ней пыль и песок. Он обрушился с неба внезапно. Лупил острыми струями по онемевшей коже, скатывался потоками по лицу, пробуждал мысли, память, ощущения. У дождя был знакомый вкус – вкус горечи и крови. Его можно было почувствовать, если приоткрыть опухшие губы и поймать ими теплые крупные капли. Очень хотелось пить. Трясло в ознобе, собственная кожа казалась холодной и липкой. Тошнило, кружилась голова, дыхание сбивалось. Мир выглядел темным, тусклым. И даже когда дождь закончился, его шум продолжал звучать где-то внутри, словно пытаясь заглушить все остальные звуки, собственный голос и чужие голоса. – Да это же целый легионер! Вы только представьте – целый, мать его, живой! Легионер! Настоящий, в гребаной юбке! – Легионер?.. И что? И что, блядь?! Я не врубаюсь, на кой хер он нам сдался. Ты на него пузырь воды перевел, два стимпака вкатил… Мы его прем уже часа три, и объясни, на кой хер… А ведь это еще Тара не знает. Увидит – глотку ему перегрызет. И тебе заодно. Или ты забыл… – Заткнись. Пусть пацанчик очухается, а там поглядим. – Да на что глядеть? Твою мать, Рэй, на что тут глядеть-то? Рядом были люди. Он их почти не видел – лишь смутные силуэты. То и дело ныряя сознанием в черноту, он даже не мог понять, что от него хотят. Вроде бы они чего-то требовали, что-то приказывали. Ему – привыкшему подчиняться приказам. Заставляли идти, но ноги не слушались. Прикасались – грубо, бесцеремонно. То толкали вперед, то рывком поднимали с влажной земли, куда он раз за разом падал. Тренированное тело, способное вынести многое, подвело, предало, отказывалось подчиняться. Как и разум, в котором, словно в густом киселе, плавали обрывки нечетких образов. Дамба, сражение, багровые знамена. Яркое солнце, дорога. Мертвецы, облаченные в красную броню. Раненый центурион, пытающийся помочь, но обрекающий… Сам того не ведая, обрекающий их на смерть, потому что… Вроде бы что-то взорвалось. Слишком внезапно и слишком близко. Больно. Во всем теле дергало, горело, резало. Мучила жажда – постоянно, каждую секунду. Даже когда его голову откидывали назад и в саднящую глотку лилась отдающая железом вода, легче не становилось. И боль не отступала. В каждом дюйме, каждой клеточке непослушного тела. Снаружи и под кожей, в голове и в конечностях. И где-то глубоко внутри. Наверное, это был один из самых тяжелых снов, которые он видел в своей жизни. И когда скорее угадал, чем почувствовал укол, когда ощутил, что его опускают на землю, а на смену веренице беспорядочных видений пришла мягкая уютная темнота… Успел обрадоваться. Буквально на миг, прежде чем провалился в беспамятство.

***

– Эй. Он вроде очнулся. Женский голос заставил двух спорящих с самого утра мужчин замолчать. Один из них отошел от стола, по которому полминуты назад, подтверждая свое право на лидерство, от всей души саданул кулаком. Подошел к матрасу, на котором зашевелился едва живой пленник. – Привет, – сказал, едва тот открыл глаза и кое-как сфокусировал плавающий взгляд. – Я Рэймонд. Друзья зовут меня Рэй, но ты, мудила, нихера мне не друг. Поэтому для тебя я – мистер Рэймонд. Усек? В этот момент Меридис, еще толком не придя в себя, все же вспомнил, осознал происходящее и отчаянно пожалел о том, что не умер вместе со своими товарищами. Пожалел, ведь было достаточно одного взгляда, чтобы понять: новое знакомство ничего хорошего не сулит. Потрепанная, простреленная в нескольких местах кожаная броня с внушительными металлическими наплечниками. Выбритые виски, рыжий ирокез, кольцо в ноздре. Лицо, испещренное морщинами и шрамами, заросшее многодневной щетиной, запах пота и спиртного… Рейдеры. Жалкие пустошные отбросы. Жалкие, но агрессивные, опасные, неплохо вооруженные. Отравляющие свои тела и мозги какой-то химической дрянью, за одно только хранение которой в Легионе полагается смертная казнь. Они еще хуже, чем дикие племена или проклятая НКР, и следовало бы умереть там, под завалами. Да, определенно, это было бы лучше, чем очнуться неизвестно где с раскалывающейся головой, мучительной тошнотой и веревками, вгрызшимися в опухшие запястья. Плохое положение. Очень плохое: ни подняться, ни вырваться, ни сбежать. Оказать сопротивление? Взгляд скользнул по пистолету-пулемету на поясе у женщины. По внушительной рукояти боевого ножа, выглядывающей из голенища грязного рейдерского сапога. Меридис закрыл глаза. Боль раскаленным штырем ввинтилась в затылок, в ушах загудело, мир поплыл. Оказать сопротивление. При первой же возможности. Но не сейчас. Неужели это они нашли его? Притащили одним богам ведомо куда, привели в чувство и теперь хотят, чтобы он с ними говорил? С вонючим отребьем, которое заслуживает лишь безжалостного уничтожения? – У тебя что, язык отсох? А ну-ка, проверим… Шершавые, воняющие чем-то горелым пальцы впились в лицо, надавили на щеки. Он инстинктивно дернулся, попытался вырваться, но не смог – колено рейдера вдавилось в живот, прижало к матрасу. Пальцы второй руки проникли в рот, ощупали язык. Рейдер ухмыльнулся: – На месте. Его отпустили так же резко. Шарахнувшись назад, он приложился затылком о стену. Сплюнул, попытался утереться. – Имя, – потребовали, но он не собирался снисходить до разговора с отбросами, планировал молчать так долго, как только сможет. В голове все еще шумело, и конечности еле шевелились, но он был жив. А значит, даст отпор, едва встанет на ноги. Если ему, конечно, позволят встать. – Вот дела… – рядом с Рэймондом, брезгливо вытирающим пальцы о край матраса, возникла женщина – еще молодая, лет двадцати пяти. С коротко остриженными темными волосами и рыхлым шрамом, пересекающим левую щеку. – Они что, с пеленок их воевать отправляют? За спинами этих двоих шевельнулся и что-то недовольно пробормотал третий рейдер, находящийся в тесной, пропахшей старыми тряпками комнатушке. – Имя, – тихо, но с нажимом повторил Рэймонд, и Меридис вдруг узнал этот тон. Такой тон обычно подразумевает, что терпение говорящего на исходе. Таким тоном обычно произносят вопрос в последний раз перед тем, как ударить. Так нередко говорили с подчиненными декан Алистер и центурион Клавдий, и, если те продолжали молчать, наказание следовало незамедлительно. Тела каждого из отряда хранили выразительные отметины, часть из которых появилась потому, что рекруты молчали, когда следовало говорить. Или наоборот – не держали слишком длинный язык за зубами. Что с ним сделают разозленные рейдеры, даже думать не хотелось, и определенно это не будет иметь ничего общего с достойной воина смертью в бою. Поэтому Меридис, повинуясь голосу интуиции и не сводя немигающего взгляда с мужчины, облизнулся, сглотнул, кашлянул, прочищая горло: – Мер… Меридис. Мужчина и женщина переглянулись. – Меридис, – повторил рейдер. – Меридис? Серьезно? Это что, блядь, за имя такое тупое – Меридис?.. – Мери… диес… – Что ты там бормочешь? Что он бормочет?.. – он покосился на женщину, и та лишь пожала плечами. – Это… – Это латынь¹. Такое дали имя… – Дерьмовое имя, – доверительно сообщил Рэймонд, наклонившись чуть ближе, обдавая несвежим дыханием. – Знаешь, как мы будем тебя называть? Мы будем называть тебя Мэри. По-моему, тебе подходит. Что скажешь, а? – Не надо, – Меридис тоже бросил взгляд на женщину, сам не понимая, на что рассчитывает. – Нет, я… – Да какая. На хер. Разница?! Рэй, ты вообще понимаешь, кого мы сюда притащили? Давай просто прирежем ублюдка… или к Таре его. Пусть отведет душу. А мы посмотрим. Второй мужчина возник из-за спины Рэймонда, навис над матрасом, скрестив руки на груди. Смотрел сурово и враждебно, но первый, кряхтя, поднялся с корточек и покачал головой: – Оставим пока. Подберем ему нормальные тряпки, пожрать найдем… – Но… – Прикинем, куда его девать. Можно энкаэровцам сдать за награду или еще кому… Сколько дадут за целого легионера, как думаешь, братишка? – Рэймонд улыбнулся, и у Меридиса сжалось в груди. – Дрю решит, что с ним делать. Пока пусть оклемается, главное – глаз с него не спускайте. И штаны ему найдите, а то пацан в юбке… Тьфу, блядь. Смотреть противно.

***

Он раньше и не подозревал, что умеет ненавидеть так сильно. Брезгливость, презрение, отвращение – эти чувства, привитые с детства, он испытывал к тем, к кому было положено, кто большего не достоин. Но ненависть… Она, как утверждал декан, слишком чиста и совершенна, чтобы расходовать ее попусту. Это искреннее, глубокое чувство. Оно полыхает в груди, подобно огню, который способен испепелить врага, но вместе с тем выжигает душу. А душа – это истинное сокровище. Это то, что вкладывает воин в каждую свою победу, то, что плачет над поражениями. И то, чем клянутся в вечной преданности. Ее необходимо беречь. В отношении этих людей Меридис не мог испытывать ничего, кроме ненависти. Ему выдали новую одежду – неудобные лохмотья, перемазанные в чем-то, смахивающем на кровь. Не иначе как сняли с какого-нибудь трупа. Его накормили – сухие, наверняка отравленные радиацией куски не лезли в горло, но под прицелом десятимиллиметрового ПП он давился, запивал водой с каким-то мутным осадком. Смотрел в глаза своего охранника, пытаясь понять, что же это за люди, чем они живут и зачем. Он слушал их разговоры, запоминал имена, делал выводы. Рэймонд – главный в группе, но не главный в банде. Еще не старый, но многое повидавший. Судя по их разговорам, побывавший в тюрьме. Любитель выпить. Опытный, опасный, питающий пристрастие к холодному оружию, неплохо с ним обращающийся. Серьезный противник, с ним нужно быть начеку. Шон младше Рэймонда лет на десять. Плотно сидит на химии и только при Меридисе уже дважды употреблял какую-то дрянь. Ссорится даже со своими, вспыльчив, несдержан – скорее всего, из-за наркотиков. А еще он родной брат Рэймонда, и это означает, что ему многое сходит с рук. Женщину звали Лея, и она была тут единственной, кто хоть что-то понимал в медицине. В первый день она осмотрела пленника, спросила, сколько ему лет, недоверчиво усмехнулась: «Пятнадцать? Так и знала, что сопляк сопляком». Пятнадцать лет – стандартный возраст для рекрута, и сопляком Меридис себя не считал. Да и в действительности был старше, но когда-то давно солгал – срезал целый год своей жизни. И продолжал уверенно лгать. Пока он переодевался, рейдеры комментировали его шрамы, удивлялись физической форме. «Ты смотри какой. Как из дерева вырезанный», – отметила Лея, и Шон что-то недовольно процедил. Они отпускали идиотские шутки. Он стискивал зубы и едва сдерживался, чтобы не ответить грубостью на грубость. Слухи о поголовной гомосексуальности легионеров здорово били по репутации Легиона Цезаря, однако великий вождь ничего не делал, чтобы пресечь их распространение. Меридис знал, что отчасти они обоснованны: тренируясь в лагерях, ночуя в общих бараках, волей-неволей что-нибудь услышишь, что-нибудь увидишь… Но, если не совать длинный нос в чужие дела – особенно в дела старших по званию, – это все не имеет значения. И уж тем более это не имеет значения сейчас, когда он находится в плену. Относительно НКР у каждого бойца Легиона были вполне однозначные инструкции, но что делать, угодив в лапы к бандитам с пустошей, Меридис попросту не знал. Они не пытались выведать у него какие-то важные сведения. Не интересовались именами высокопоставленных легионеров и расположением лагерей. Собирались дождаться вестей от другого, ушедшего в горы отряда, а потом отправиться в какие-то пещеры, где находились остальные члены крупной банды, называющей себя «Гадюки». Обсуждали, насколько безопасны нынче пути, велик ли шанс нарваться на патрули НКР или одиночные отряды легионеров. НКР победила. Легион отступил. Все это просто не укладывалось в голове. Равно как и не укладывалось то, что там, в Боулдер-Сити, погибли лучшие воины Цезаря. Контуберний Меридиса был уничтожен. Парни, которых он считал братьями, с которыми вместе рос, осваивал технику боевых искусств, учился обращаться с холодным и стрелковым оружием, остались там. Кто-то – на дамбе, кто-то – в разрушенном городе. Став, скорее всего, единственным выжившим, он был обязан умереть сам при первой возможности, лишь бы не сдаться врагу. Однако это распоряжение четко касалось только настоящего, формального врага, а что до рейдеров… Здесь Меридис терялся. Как можно свести счеты с жизнью, когда на тебя все время пялятся? А главное – надо ли? Он размышлял и о побеге. Думал о том, как прикинется обычным путником, проберется через дамбу на восточный берег Колорадо, окажется в Аризоне, найдет своих и объяснит, что произошло. Но мечты разбивались о суровую действительность: Легион не просто отступил на восток. По чужим разговорам Меридис понял, что войска Цезаря покинули побережье, ушли вглубь и все подступы к дамбе (а соответственно, и пути к лагерям) отрезаны бойцами НКР. Нет ни единого шанса пересечь реку и вернуться на территории Легиона тем же путем, каким они шли сюда. Во всяком случае, пока. Вечером второго дня он все же предпринял попытку сбежать. Когда Шон вышел из комнаты по оклику Рэймонда, Меридис плавно поднялся с матраса, чувствуя, как потягивает ослабевшие от бездействия мышцы и кружится голова. Прокрался мимо стола, выскользнул за дверь, обнаружил, что находится на втором этаже какого-то пустующего здания. Цепляясь за перила, спустился по лестнице. Успел выйти в широкий коридор, ведущий к выходу, прежде чем его догнали. Приложили головой о стену, швырнули на пол. Били недолго, но от души. Когда массивный носок кожаного сапога врезался в поясницу, Меридис выгнулся, захрипел, но не издал ни звука. Тут же добавили – ударили в лицо. Из хрустнувшего носа хлынула кровь. – Стоп. Хорош, – выдохнул Рэй. Шон, пнув беглеца-неудачника еще пару раз, отошел в сторону. – А ты у нас стойкий засранец, да? Рэй ухмылялся, пока Меридис все так же молча пытался подняться, сплевывая и размазывая кровь по лицу. Зубы целы, нос сломан – даже ощупывать не надо, чтобы понять. – Даже интересно, как долго ты протянешь. Именно тогда он впервые почувствовал мучительное жжение внутри. Словно где-то под ребрами вспыхнуло пламя и его язычки, дотянувшись, лизнули сердце. Лекарств ему не дали, просто оттащили наверх и кинули на матрас. Пообещали в следующий раз связать, сломать минимум одну ногу – и было ясно, что это не пустая угроза. Лея, заглянувшая в комнатушку, скользнула по нему равнодушным взглядом, пока Рэй объяснял ей, что стряслось. А когда солнце село и его лучи перестали пробиваться сквозь заколоченные досками окна, все трое пришли к нему, велели молчать и не сопротивляться. Меридис до последнего не понимал, что происходит, чего от него хотят, пока в руках у Леи не появился шприц. – Или по-хорошему, или по-плохому, – подмигнул Рэймонд. – Не ссы, парень, в этой маленькой штучке настоящий кайф. Лучше выпивки, круче секса. Отрубишься – и боль сразу уйдет, отвечаю. Той ночью Меридис, задыхаясь в надежном захвате Шона, впервые узнал, какое действие оказывает химия. Он все-таки сопротивлялся, вырывался из последних сил, но двое мужчин его удерживали крепко, а Лея знала свое дело – быстро отыскала вздувшуюся вену на накачанной руке и ввела препарат. Прошло несколько минут – и мышцы обмякли, сознание поплыло. Боль действительно ушла – смылась накатившей волной умиротворения. Меридис, судорожно вздохнув, повалился лицом в матрас. – Ты что ему, на хрен, вколола?! – услышал откуда-то издалека. А затем все растворилось в безмятежной истоме, стало тихо и почти хорошо.

***

– Пожалуй, мы назовем тебя Кеннет, – шагая впереди остальных, Рэймонд обернулся и смерил взглядом пленника. – Лучше Билли, – подал голос Шон. – Помнишь, как звали того придурка, который пытался нам сломанные пушки толкнуть?.. Билли – подходящее имя для придурка. – А мне нравится Реджинальд, – вмешалась Лея, замыкающая строй и не спускающая глаз со спины плененного легионера. – Давайте назовем мелкого Реджинальдом? – Ага… Сэр Реджинальд, блядь. Не слишком ли… – А что, – перебил Шон. – Реджи… Редж. Я знал парня, чьего пса звали Редж. А этот, – он кивнул, – чем не пес? Драная шавка Легиона. Пусть будет Реджи, а? Рэймонд размышлял, а Меридис, мучаясь отвратительным самочувствием, даже не пытался вникнуть, о чем они говорят. Хотят называть его шавкой – черт с ними. Хотят, чтобы он был Билли, Кеннетом или Реджинальдом? Да хоть всеми сразу, плевать… – А может быть, Эйден? Моего первого звали Эйден, – вновь раздался голос Леи. – Смазливый был, жаль, сторчался. – Реджи, – оборвал ее Рэймонд. – Драному псу – собачье имя. – Но это не собачье имя… – Да насрать, – он хмыкнул, снова обернулся. – Слышал, парень? Теперь твое имя – Реджи. Повтори. – Реджи, – послушно повторил, ковыляя по пустынному бездорожью на подгибающихся ногах. – Реджи?.. – …мистер Рэймонд, сэр. – Вот и славно. Не тащить же в лагерь пацана, которого зовут, мать его, Мэри! – Еще и в юбке, – хохотнул Шон. – Прикинь, приводим мы его и говорим: «Знакомьтесь, это – Мэри». А он такой стоит в юбке, придерживает… – Чтобы ветром в жопу не надуло. – А они вообще трусы под юбкой носят? Эй, Реджи… Редж! К тебе обращаюсь! Вы трусы под юбками носите? Или так бегаете, яйцами трясете? Я ни черта не успел разглядеть… – Кончайте болтать, – Лея прибавила шагу, вынуждая и пленника двигаться быстрее. – Нам до вечера надо управиться, давайте поднажмем. Легче было сказать, чем сделать. Облаченные в легкую броню, с лицами, обмотанными тряпками, в мотоциклетных очках, защищающих глаза от песка, рейдеры шагали бодро. Их кожу не жгло лучами солнца, висящего высоко в небе. Их головы не напекало до гудения и рвотных позывов. Тому же, кто привык к платкам и шлемам, приходилось несладко. К симптомам перегрева добавлялась еще и отвратительная слабость, апатия и неспособность четко мыслить. «Отходняк» – так назвала это Лея. Отходняк от того дерьма, которое ему вкалывали уже три дня подряд. Под этим дерьмом он не мог ни драться, ни планировать побег. Сначала становилось хорошо, мысли текли связно и неторопливо, тело словно покачивалось на волнах, и изнутри поднималось мягкое, приятное тепло. А затем, обычно наутро, наступала расплата: движения становились нескоординированными, тянуло живот, болела голова, глаза слезились. Помимо головы и ног, у него болели и отчаянно чесались также свежие ожоги, и не только солнечные. Болели ребра – по ним не раз били за последние пару дней, и несколько из них наверняка треснули. Болел нос – вроде бы он все-таки не был сломан, но отекшая переносица здорово ныла. Рэймонд дал четкие указания – не уродовать и не калечить, поэтому оставалось лишь ждать, пока травмы заживут сами по себе. Никто не предложил ему стимулятор, эти отбросы явно ничего не слышали о чудодейственных целебных порошках. Боль отступала лишь тогда, когда Лея твердой рукой вводила очередную дозу. За годы изнуряющих тренировок, терпя наказания за провинности и участвуя в различных стычках и боях, он вынес немало боли, но никогда не предполагал, что она может быть настолько выматывающей. В сочетании с отходняком, жарой и гадким предчувствием при мыслях о будущем, она становилась настоящей пыткой. Ближе к обеду был организован короткий привал в тени отвесных скал. Из еды ему перепали соленые чипсы и полбутылки грязной воды. Немного придя в себя, он огляделся по сторонам. Прикинул: что будет, если сейчас, пока руки свободны, он вскочит и побежит? Станут ли они стрелять ему в спину? К сожалению, вряд ли. Скорее всего, просто догонят и в очередной раз изобьют. И тогда путь к какому-то лагерю, который они неоднократно упоминали в своих разговорах, станет еще более мучительным. Он мог бы дать им отпор. Мог собраться с мыслями, вспомнить все то, чему его учили. Один легионер против двух отбросов. Женщина не в счет, пока в ее руках нет оружия. Обезвредить старшего, не дать младшему возможности атаковать… Тошнота накатывала вкупе с головной болью и противной слабостью в конечностях, которые казались слишком тяжелыми, слишком вялыми. Он мог бы рискнуть, но где гарантии, что в случае провала его убьют? Просто убьют, а не сделают что-нибудь такое, после чего все равно придется жить и даже хуже того – переставлять ноги, двигать руками, идти. И что отнимет надежду вернуться к своим, ведь они точно не обрадуются калеке. Он не знал, как ему следует поступить. Ощущал себя куском, оторванным от целого. Потерянным и уязвимым. Не было никого, кто мог бы направить и подсказать. Кто дал бы четкие, однозначные указания. Кроме проклятых рейдеров, в числе которых – женщина. Женщина, указывающая ему, что делать. Называющая его «мелкий». Обращающаяся с ним как с сопливым куском дерьма. Унизительно. Абсурдно. Недопустимо. Закончив с обедом, рейдеры засобирались в путь. Шон, докурив, щелчком запустил окурок в пленника, и тот, почувствовав, как раскаленный уголек ужалил между плечом и шеей, поднял взгляд. Вялым движением смахнул пепел, вцепился взглядом в тусклые кольца на чужом небритом лице. – Глянь-ка, – фыркнул Шон, отряхивая руки. – Ни один мускул на роже не дрогнул. Хорошо вас там муштруют, Редж? Вижу, что хорошо. – Завязывай развлекаться, – пробурчал Рэй, упаковывая в мешок остатки провианта. – На нем и так уже живого места нет. А если зараза какая попадет… – Ну и хер с ним, – Шон беззаботно пожал плечами. – Ублюдок заслужил. Вспомни, что Тара рассказывала… Кстати, – обернулся, – ей сам это дерьмо объяснять будешь. Я был против, так сразу и скажу. – Зассал? – фыркнула Лея, уже собранная и готовая отправляться в путь. – Поздно уже. Да и вряд ли наш Реджи руку там приложил. – И все равно, – гнул свое Шон. – Это гребаный легионер, сраный дикарь и чертов педик. Я с ним нянчиться не собираюсь, мне он вообще нахуй не нужен. – Не ты решаешь, – обрубил Рэй. – Пока что здесь решаю я. Так что захлопни пасть, дергай эту падаль и двигай. У нас часа четыре до заката, надо успеть. Меридис… Нет, уже Реджи – новое имя, к нему нужно привыкнуть, отвечать и оборачиваться, когда зовут, – все-таки не удержался и вздрогнул, когда в его плечо без предупреждения вонзилась толстая игла. – Не благодари, – бросила Лея, давя на поршень. Реджи, поколебавшись, неуверенно моргнул, чувствуя, как начинают подергиваться и пульсировать ранки и ожоги, как щекочет опухшую переносицу и что-то покалывает в районе ребер. Просто лекарство, а не какая-то отвратительная химическая дрянь. К вечеру, пройдя через извилистое ущелье, отстрелявшись от стаи койотов и чудом не попавшись на глаза отряду НКР, они вышли к широкой песчаной площадке, распростершейся между высокими серыми скалами. Здесь, прямо под открытым небом, стояли скамьи и несколько массивных деревянных столов. Горели костры, ходили, сидели, переговаривались между собой какие-то люди. На подходе их тормознули часовые. Узнали своих, поприветствовали, пропустили, смерив пленника подозрительными взглядами. В воздухе пахло жареным мясом, и желудок забурчал – едва раны и ожоги затянулись, проснулся аппетит. – О, кто пожаловал! – высокий крепкий мужчина, облаченный в такую же, как у Шона, металлическую броню, поднялся из-за стола. Шагнул навстречу, раскинув руки. – Это ж сколько вас носило? Две недели? – Полторы, – добродушно усмехнулся Рэй. – Неплохо вышло. Есть крышки, пушки, часть оставили в схроне к востоку. – А куда четвертого дели? Где этот… как его… – Берт? Этого кретина энкаэровцы подстрелили, сам виноват. Мы едва ноги унесли. Шли к Боулдер-Сити, а там… – Рвануло все к чертям, я слышал, – мужчина усмехнулся. Провел рукой по зачесанным назад волосам – черным с сединой, открывающим высокий лоб и виски, от которых к скулам сходились неровные линии татуировок. – Загнали этих ублюдков в город и разнесли вместе с ним. Никогда не любил НКР, но тут, черт возьми, почти их зауважал… Так прижать уродов! Возникла недолгая пауза. Шон, расслабившись, скинул мешок на ближайшую скамью, Лея уже отошла в сторону и завела разговор с каким-то парнем. – Так, насчет Берта я понял, – снова заговорил мужчина. – Туда ему и дорога, если между нами. Ну а это с вами что за сопляк? – О… – протянул Рэй, ухватил Реджи за локоть, подтянул ближе. – Это у нас тот еще подарочек. Реджи, знакомься. Дрю. Он у нас тут типа главный. Запомнил, говнюк? Повтори. – Дрю. Он здесь главный. – Молодец. Дрю, а это – Реджи. Мы откопали его в Боулдер-Сити. Он… ну… из этих. Из тех самых. – Из этих? Из каких это? – Дрю нахмурился. – Из пидарасов, разве не видно? – раздался из-за спины голос Шона. – Легионер это. И если что, я был против, хотел прибить. Но Рэй не согласился. – Легионер? – сделав шаг, Дрю уставился сверху вниз. Так пристально и внимательно, словно золотой бык был вышит у Реджи на лбу, как на знаменах Легиона. – Серьезно? Без шуток? – Без шуток, босс, – подтвердил Рэй. – Настоящий легионер. Единственный, кто там выжил. Отступив, Дрю окинул Реджи взглядом с головы до ног. Обернулся к Шону, который только хмыкнул и развел руками. – Тара узнает – и вам, парни, пиздец.