Почему Империя нанесла ответный удар

Nightcall — Sleepwalking       Сэм, с усилием хлопнув Дина по спине широченной ладонью, опустил в карман изящный, глубокого синего оттенка футляр с обручальным кольцом, увенчанным внушительным бриллиантом изумительнейшей чистоты, напоследок пожелал жениху не дёргаться и вышел из апартаментов, тщательно прикрыв за собой дверь. Он, сегодня исполняющий почётные обязанности шафера, инстинктивно, на уровне духовности, объединяющей близких людей, угадывал, что Дину необходимо побыть одному; впереди долгий день – преисполненный света и радости, несомненно, но слишком щедрый на события, испещрённый словами и действиями, перемежённый вмешательством родственников и знакомых, продиктованным, разумеется, исключительно самыми лучшими побуждениями, но для личности замкнутой и несколько склонной к интровертности крайне утомительным. Сэмми, как его с детства называл старший брат, не заметил, насколько благодарным взглядом его проводил Дин, и, конечно, не мог услышать, с каким облегчением тот выдохнул, оставшись наконец в одиночестве – да и странна ли его потребность в уединении? Предсвадебная суета – гости, подготовка церемонии и банкета, споры с невестой по поводу флориста и прочие мелочи – и каменную статую способна отправить в нокаут, и утешала без пяти минут счастливого молодожёна лишь благословенная мысль о том, что скоро, к вечеру буквально, переполох и волнения навсегда запечатлеются в его памяти не более чем изысканной рамкой, обрамляющей самый яркий момент его бытности. Да, он не любитель пышных празднеств; всякий раз на вопросы о том, почему он так ревностно избегает шумных компаний, Дин отвечал, цитируя основы термодинамики – энтропия системы тем выше, чем больше степень её неупорядоченности. После столь туманного объяснения разного рода прилипалы и тусовщики, стремившиеся записать талантливого специалиста по кибернетике в топ-лист друзей, имели обыкновение впасть в интеллектуальный ступор и отвалить, и правильно – кому понравится чувствовать себя идиотом, особенно, на фоне преступно-красивого элегантного мужчины, окружённого шармом тёмного прошлого? Лишь Бетани когда-то нашла в себе достаточно силы и смелости, чтобы признать его превосходство: не хитрила, не разменивалась на дешёвое притворство и не пыталась им хвастаться – просто любила и училась у него, погружалась в мир, сокрытый от всех, кроме него, принимала в нём всё, от достоинств до недостатков, не переступая границ, очерченных им вокруг самых заповедных кластеров души, в надежде, что когда-нибудь он сам её впустит. И Дин впустит, несомненно – когда-нибудь, когда вновь научится полностью доверять.       Винчестер откинулся на спинку кресла, ткнувшись затылком в удобную обивку, и несколько минут сидел в вязкой инертности, осязая, как неторопливо затихает неумолчный внутренний диалог. На столике напротив, рядом с большим, в рост зеркалом, поблёскивали, педантично разложенные в ряд, аксессуары, а на манекене, с дотошностью подогнанный точно под атлетическую фигуру и идеально отглаженный, висел светлый, оттенка слоновой кости приталенный пиджак коллекционного костюма. Свадьба в стиле шебби шик, очаровавшем Бетти в ходе первой же беседы с дизайнером, обошлась, конечно, отнюдь не дёшево – несколько громких лейблов на украшениях и одежде, венчание в Часовне кадетов, аренда отеля и парка для банкета под открытым небом – но будущая чета Винчестер вполне в состоянии позволить себе основательно потратиться, тем более что Дин, принявший на себя львиную долю расходов, был убеждён, что оно того стоило. Пусть аляповатая карусель хлопот и визитов не доставляла ему удовольствия, но как непритворно и искренне он наслаждался, наблюдая за энергичным энтузиазмом Бетани – она сияла, как россыпь звёзд на фиолетовом полотне небосклона, горела ожиданием волшебства, словно ребёнок рождественским утром. Кем бы был Дин, не подари он ей эту желанную любой женщине эйфорию – в особенности, учитывая тот факт, что счета его, ежегодно подпитываемые восемью удачно проданными патентами, оставались в практически девственной неприкосновенности? Он тратил едва ли десятую часть того, что зарабатывал: не разбрасывался на особняки и яхты, азартных игр и прочих пагубных развлечений избегал, как нечто, излишне обременённое переменными, не поддающимися чёткому анализу. Не то, чтобы копил на что-то определённое, просто финансовая состоятельность внушала ему небезосновательную уверенность в будущем, расписанном и подчинённом убаюкивающей упорядоченности, нынешним днём включившем в себя ещё один параграф – миссис Винчестер.       Он упругим движением поднялся, вытащил из внешнего отделения чехла для планшета плоский блистер с ибупрофеном и, вытряхнув таблетку, жадно запил стаканом минералки. В висках потяжелело, боль стекала по лбу к переносице и тонко звенела в ушах раздражающим мотивчиком; Дин ненадолго замер, дожидаясь, пока подействует препарат, мельком подумал, что совершенно напрасно засиделся над рабочим проектом до трёх утра накануне бракосочетания, но немедленно оправдался тем, что вчера впервые за последние шесть месяцев ему действительно удался прорыв. Он давно пытался использовать парадокс демона Максвелла для создания практической модели замкнутой самообучающейся информационной системы, но все попытки, предпринятые им в течение последних двух лет, потерпели крах, и неудивительно – проект весьма амбициозный, и работали над ним, помимо Дина, пара десятков научных светил предыдущего и текущего поколения, а с вдохновением у него на данной стадии творческого состояния крайне скудно. Ни креативный подход, ни муторное повторение пройденного результата не приносили… Он нахмурился, глотнул ещё воды, заставляя себя сосредоточиться на настоящем. Навинтил на бутылку крышечку и, напомнив, что до церемонии осталось меньше сорока минут, принялся облачаться: накинул и скрупулёзно разгладил микроскопические складочки на белой рубашке – в тон платья невесты – с ловкостью вдел неброские серебряные запонки в манжеты, застегнул две из трёх пуговицы подчёркивающей силуэт жилетки и непринуждённым жестом повязал яркий шейный платок узлом-scrunchie. Придирчиво осмотрел своё отражение в зеркале и потянулся за пиджаком, как вдруг за спиной его раздалось вкрадчивое:       — Безупречен.       Минуло меньше тысячной доли микросекунды, прежде чем пресловутый пиджак покинул манекен и плавно опустился на широкие мужские плечи, сел, как влитой, последним атрибутом довершая, подлинно, безупречный образ, но для Дина это мимолётное мгновение растянулось на миллионы подробных кадров, отсечённых друг от друга оглушительным шелестом взвинчивающейся в спираль бесконечности. Он явственно ощущал, как замер, скованный шокирующим узнаванием, как жесты его, со стороны грациозно-скупые и выверенные, приобрели неуклюжую угловатость, и как сердце, эталонно-непогрешимый метроном, отсчитывающий течение времени своим веским пульсом, сбилось с ритма и пропустило удар. На красивом, «породистом», как кое-кто говорил, лице не дрогнул ни единый мускул, и ни мимикой, ни кинесикой не выдал он того, что всколыхнулось в нём в унисон обертонам вечно простуженного и прокуренного тенора, хрипотцой скребущего, будто до скрытого под налётом пыли рисунка полирующего самые уязвимые точки сознания, но его внешняя невозмутимость не отменяла того, что и сам он, и его нежданно-предсказуемый посетитель наверняка знали истину, в Дине откликающуюся невнятной досадой и стыдом. Он взмахнул густыми ресницами и вновь сконцентрировался на двойнике в отражении, выискивая в его облике малейшие огрехи, которых и быть не могло – всё, что касалось его участия в церемонии, подчинялось тотальному контролю, и потому не подлежало случайностям, пребывая вне непредвиденных факторов, какими изобилует быт. Наконец, сочтя, что продемонстрировал достаточную степень безразличия, Винчестер, не оборачиваясь, сквозь фальшивую, склонную к мистификации зеркальную гладь нашёл зловеще темнеющую на фоне пастели фигуру в одном из дальних углов апартаментов, прямо у входной двери, и с холодностью констатировал:       — Соло.       — Ты явно не рад мне, Скайуокер, — отозвался мужчина с кривоватой ухмылкой.       — Я бы порадовался, если бы ты провалился сквозь землю к чёртовой матери и сгорел в аду, — сдержанно парировал Дин.       — Бог ты мой, кажется, на сей раз я тебя действительно разозлил, — добродушно посмеиваясь, отметил Соло.       Имя Соло имело широкую известность и вес в определённых кругах и, хотя большинство из тех, кто с ним знаком, понимали, что в действительности это не более чем прозвище, лишь весьма узкий круг проверенных лиц осведомлён о том, что под громкой кличкой и ещё множеством липовых, наскоро состряпанных и талантливо исполненных легенд, скрывается Адам Дженсен, январским вечером две тысячи седьмого года якобы погибший в крупномасштабной автокатастрофе на одной из федеральных трасс Калифорнии. Никто из многочисленного семейства Дженсенов, включая приёмных родителей, в сыне души не чаявших, никто из прошлого, насколько бы тесна ни была между ними связь, не был в курсе, что Адам благополучно здравствует и процветает, если данный термин применим к специфике его деятельности – кроме Винчестера, в этой авантюре принимавшего прямое участие, пусть и не будучи целиком посвящён в её детали. Несколько чёрных, насквозь пропитанных тошнотворной безнадёгой месяцев Дин его оплакивал, задыхался в скорби и считал, что умер вместе с ним – даже лучше кого бы то ни было на планете зная, что представляет собой Дженсен, зная все его запасные планы и аэродромы, он уверился, что тот превратился в тень прошлого, в прах, им собственноручно развеянный под кронами вишен в небольшом садике, каких сотни на улицах провинциального Лоуренса. Тогда Дин простил ему всё – а прощать, видит бог, было что! – и силился отпустить, плыл по течению промёрзшей реки, барахтался, захлёбываясь вакуумом, и с каждым днём ощущал, как становится прозрачным, колышется ошмётком тумана, стелется по земле и вот-вот растает под испепеляющими лучами восходящего солнца. А потом на электронную почту ему упало лаконичное письмо, состоявшее всего из одной строчки, сообщавшей о месте встречи, и Дин отправился туда, как сомнамбула, сотканный из сомнений, что происходящее не чьи-то жестокие игры и не плод его воспалённого воображения. Впервые он на собственной шкуре в полной мере прочувствовал, что такое истерика – болезненные спазмы, сминающие рассудок в кровоточащий комок, и разъедающие онемевшую глотку серной кислотой. Он ничего не говорил. Не мог, погребённый обломками собственной психики заживо; размашисто вбил кулак в долбаную кривую ухмылочку и стоял, сверху вниз наблюдая, как по ровным волоскам щегольской бородки стекают алые капли. В тот день коллекция Соло пополнилась ещё одним именем, потому что Дин очень долго не называл его иначе, кроме как «этот ублюдок».       — Рискую прослыть неоригинальным, но… — едко, нараспев протянул Дин, — какого дьявола тебе от меня понадобилось?       — Дин, после Сингапура мне на хвост плотно уселся Интерпол, — мягким и нежным, будто обволакивающим разум в непроницаемый кокон интимности тоном объяснил Адам. — Я должен был исчезнуть.       — Я в курсе, — бесстрастно отозвался Дин. Он так и продолжал стоять к Адаму спиной, только кисти сцепил в замок – они внезапно стали лишними, почти чужеродными, наделёнными собственной волей и способными предательски выдать о нём что-то, а он отчаянно стремился быть отрешённым и максимально далёким, чтобы не делиться даже малыми крохами себя с тем, кто не единожды втаптывал его в грязь. — Какой-то ушлый тип добрался до одного из моих внешних серверов.       — Тебя вычислили? — встревоженно спросил Дженсен. Дин не торопился с ответом; на губах его отчётливо засияла полупрозрачная, торжествующе-надменная полуулыбка, и подбородок чуть вскинулся исполненным высокомерной гордости движением.       — Мой IQ превышает порог гениальности на тринадцать пунктов, Адам, — с августейшим пренебрежением напомнил он, — и для того, чтобы добраться до моих IP-адресов нужно нечто покруче занюханной конторы на государственном обеспечении. Но, поверь мне, — добавил Дин, поигрывая желваками, — случись так, что меня бы вычислили, я бы сдал все твои выходки вплоть до колледжа!       — Нет, — умиротворённо прокомментировал Соло и прищурился. — И даже не потому, что сам бы утонул. У тебя в венах есть только одна страсть: ломать систему. Строить её, высчитывать, сбалансировать регламентами – и сломать, — нашёптывал он столь безапелляционно, что любые, самые взвешенные возражения заведомо разбивались о неопровержимые аргументы его хаотичных рассуждений. — Ты изобрёл упорядоченность, как средство самосохранения, и погряз в ней, и теперь она тебе ненавистна настолько же, насколько привычна. Занятная теория, не так ли? — с издёвкой хмыкнул он. — Парадокс демона Винчестера.       За двадцать лет общей сюжетной линии Адам так и не утратил таланта сбивать его с толку.       Утверждать, что они вместе росли, не вполне правильно – общих игр и занятий у них было мало, а по мере взросления становилось всё меньше и меньше. Адам старше чуть более чем на два года, и в то время как Дин посещал младшую школу, он учился курить за корпусом средней, и после, когда его в качестве наказания впервые на неделю исключили, юное дарование Винчестер упорно постигал тонкости информатики – первого, помимо математики, предмета, пробудившего в нём неподдельный интерес. Дин привлёк внимание хулигана с соседней улицы, когда им было пятнадцать и семнадцать соответственно; привлёк не симпатичной мордашкой и не несвойственной тинейджерам рассудительностью, а своими знаниями о структуре информационных сетей. Казалось бы, прямая выгода толкнула по всем предметам отстающего, хоть и неглупого парнишку свести с соседом более тесное знакомство, но Адам не провоцировал его влезть в табели успеваемости или стянуть у директорского состава ответы на контрольные тесты. Он подбил Дина немного позабавиться с управлением системой пожаротушения и, необходимо отметить, ему не пришлось особенно настаивать. В понедельник, когда все четыре здания тридцать четвёртой муниципальной школы тщательно вылизали перед визитом резидента из инспекции штата, точно в минуту, когда вышеупомянутый резидент перешагнул порог учебного заведения, прославившегося высокими показателями, как по уровню подготовки, так и по дисциплине, все спринклеры как с цепи сорвались, заливая коридоры и аудитории плотным слоем пены. Скандал разразился невероятный: учащиеся, радующиеся любой шалости в отношении ненавистной школы, отчаянно желали поблагодарить шутника за свободный день, директорат стоял на ушах, обещая провинившемуся мыслимые и немыслимые кары. Разумеется, когда не слишком умело заметённые следы – в тот период своей карьеры Дин был вовсе не настолько опытен – привели разгневанный педагогический состав к многообещающему и подающему надежды ученику средней ступени, наказание с обязательного в подобных обстоятельствах отчисления заменили на скучные разглагольствования психолога и штраф, выплаченный обескураженным отцом. Никто не верил, что Дин сам до такого додумался, но, как бы ни допытывались взрослые, про Дженсена он и не заикнулся.       В ту ночь Адам впервые взял его.       Дин был влюблён так безоглядно, как только умеет любить подросток, сознательно сторонящийся контакта с социумом. В словах Адама заключалась жестокая, но неоспоримая истина: ещё совсем крохой Дин, частично осознанно, частично на уровне инстинкта самосохранения избрал контроль как единственное разумное средство защиты от влияния внешних факторов, принципиально не поддающихся контролю. Не самый худший способ справиться с утратой и самый коварный, потому что незаметный для окружающих – обманчиво-безвредный и привносящий в бытность ребёнка, по определению склонного к кутерьме и сумбуру, дисциплинированность, усидчивость и усердие, краеугольным камнем ложащиеся в основу будущего успеха. Он выдрессировал себя быть предсказуемым и логичным, погрузился в иллюзию стагнации, катящейся, подобно вагону за локомотивом, по параллельным рельсам от станции к станции по изученному графику, убаюкал ужаснувшийся разум стабильностью, довёл до интактного нуля. Справился с тем, что оказалось неподвластным ни специалистам-психологам, ни отцу, ни младшему брату, ныне вписанным в общее уравнение как переменные, но, один на один выживая среди ночных кошмаров, не заметил, да и не в силах был, по существу, что его уютная коробочка вросла в него, впилась в плоть краями и гранями намертво, а когда всё-таки пришлось, отказался осмысленно, опасаясь своей… не поддающейся расчётам уязвимости. Дженсен один вскрывал его громоздкий панцирь почти безболезненно: ни нотаций, ни бессмысленных увещеваний, он ничего не требовал от Дина, не соизмерял планку и не заставлял его соответствовать каким-то ожиданиям. Он подталкивал ненавязчиво, демонстрировал шанс действовать, узкую бойницу в непреодолимых стенах, и личность Дина, годами задушенная конфликтом между привычным и неиспытанным, неизменно находила лазейку, подсвеченную люминесцирующей галочкой намёка, и сколько потрясающе-грандиозного, запретного, неправильного, взбудораживающего пламя в извилинах познал Дин благодаря ему!.. Вечером, ближе к концу весны Соло, спрятавшись за кривоватой ухмылкой, сообщил ему, что уезжает из Лоуренса. Не сказал, куда, и не обещал писать, не просил дожидаться – прильнул губами ко лбу непередаваемо по-отечески и ушёл, не оглядываясь. Лишь много позже Дин принял, как в своём извращённом понимании благородно он тогда поступил, что потратил время хотя бы на объяснения.       Он вернулся в едва успевшую выровняться экзистенцию Дина почти тремя годами спустя; вернулся с таким же апломбом, как и ушёл: на залитой робкой зеленью площади центрального парка при кампусе Корнельского университета, возмужавшим плечистым студентом четвёртого курса кафедры естественных наук, он, сохраняя тягучее безмолвие, приблизился к Дину, как фрегат к родной бухте и, под синхронно-одобрительное улюлюканье сокурсников вовлёк его в глубокий головокружительный поцелуй. К осени Винчестер обзавёлся собственным байком, стряхнул с себя клеймо неисправимого ботаника и с восторгом купался в зависти красоток и красавцев, обделённых вниманием Соло, искромётного бесстрашного мерзавца с отвратительной репутацией. Он не задавал вопросов. Он не говорил «нет», ибо рядом с Адамом существует только безоговорочное «да!», непритворно идущее из самой глубины души, прорастающее через правила и ограничения буйным ядовитым многоцветьем желаний и страстей. В нём воплощалось всё, чему Дин так успешно противостоял вдали от него – риск, хищный азарт и самоубийственная свобода, опасно близкая к вседозволенности. Первозданный хаос, его средоточие и концентрированная суть, мрачное растленно-вожделенное олицетворение стихии, пожирающей всё, что попадается на её пути. Дин любил его и любил её, и рядом с ним он, наконец, испытывал гармонию со своей раздавленной испанским сапогом тотального контроля сущностью, пусть и ценой тревожащей неизвестности – ведь вектор развития эволюции недееспособен без вариативности. Однажды – Дин к тому моменту благополучно перевёлся на третий курс, а Адам поступил в аспирантуру – когда он невзначай посетовал, что отцу, даже с учётом стипендий, выданных старшему сыну на учёбу, сложно оплачивать престижный универ, Соло набросал ему незамысловатую схему взлома банкоматов. От Дина, особенно подчёркивал он, не требовалось прямого участия – написать программный код, а прямое осуществление плана Адам взял на себя, и весьма успешно, к слову. В течение нескольких недель он, забив на лекции, с какими-то тёмными личностями мотался по Джерси и другим близлежащим штатам, нигде не работая повторно, чтобы не засветиться, и к уик-энду вернулся в Итаку с небольшой спортивной сумкой, на треть набитой наличностью.       В ту ночь Соло впервые ему отдался.       Нет необходимости уточнять, что в итоге он всё равно исчез – на сей раз без объяснений, чтобы, чёрт бы его побрал, снова появиться на горизонте через год или два. Потом была авантюра с коллекционными марками, обеспечившая Дина стартовым капиталом для лаборатории, и первые серьёзные проблемы с копами, и взлом федеральной базы регистрационного учёта, после которого Дин чудом избежал обстоятельного знакомства с агентами ФБР, и смерть Соло, расчертившая существование на до и после. И дело, до смешного, не в том, что его любовник и по совместительству подельник обманул его в настолько колоссальных масштабах, а в том, что Дин в конце концов понял: у них не будет конкретики, не будет клятв ни на словах, ни в действиях – он так и обречён ждать человека, которого, к собственному стыду, вынужден называть любимым, а Адам… Соло так и будет появляться и исчезать на неопределённый срок в неизвестном направлении. Рано или поздно его запрут в гнусной одиночке строгого режима или казнят или банально пристрелят, а он не узнает, продолжая отчаянно ждать. В ноябре две тысячи девятого они списали со счётов Марина-Бэй, крупнейшего казино Сингапура, семь миллионов долларов, полтора из которых осели в малазийской офшорной зоне – почти все из них, когда стало безопасно, Дин перевёл в благотворительные фонды. Адам, как водится, растворился в закате.       В тот день Дин решил, что с него хватит.       — Схоластика чистой воды, умноженная на корень из выеденного яйца в квадрате, — презрительно отбрил он.       — Забавно, — прыснул Адам в туго обтянутый чёрной перчаткой кулак, — но я пришёл не для того, чтобы соревноваться в остроумии. Я пришёл за тобой, и удивлён, что мне приходится вдаваться в уточнения.       — Нет. Перечеркнуть всё, чего мне удалось добиться, ради того, чтобы ты в очередной раз слинял? Спасибо, но я не настолько неуравновешен, — с иронией прищурился Дин и пожал плечами, но в словах его неуловимо, почти незаметно, вибрировала некая незавершённость, тщательно завуалированная и спрятанная – в первую очередь, от него самого.       — Давно ли?       — С тех пор, как понял, что полагаться имеет смысл только на себя.       — Ты не можешь знать, каким будет завтра, — возразил Адам. — Ты никогда не мог, признай.       — Я создаю собственное завтра, Адам, — отмахнулся Винчестер. Отошёл от зеркала к стене, привалился спиной к дубовым панелям и мысленно проклял себя за то, что осмелился сдвинуться с места, потому что Адам, уложив шлем на закованный рукавом косухи локоть, бесшумными, как у крадущегося хищника, шагами преодолел разделявшее их расстояние и встал рядом. Отстраниться априори означало бы проиграть, отдать власть над собой на блюдечке с каёмочкой, и Дин постарался просто отвлечься – прикурил, небрежно щёлкнув зажигалкой, швырнул её на край тумбочки чуть более раздражённо, чем следовало бы совершенно отстранённому от сложившегося положения человеку. — Без тебя, потому что ты обязательно уйдёшь, — добавил Дин и сделал глубокую жадную затяжку, намеренно не обращая внимания, как тончайшие кружева пепла слетают с тающего огнём кончика на рукава коллекционного пиджака. — Это… константа, на которой строилось всё, что между нами было.       — Не меняешься совсем: твой стакан, как обычно, наполовину пуст. Ты игнорируешь то, что я обязательно вернусь, — напомнил Дженсен. Из внутреннего кармана куртки вытащил пачку «Hellhounds» и, выщелкнув одну из сигарет, мягко перехватил руку Дина вокруг запястья. Склонился к пальцам, взирая на него нечитаемым взглядом из-под бровей, и запалил крепкий табак от вспыхнувшего взбешённым кармином уголька. — Я много раз повторял – не нам решать, быть ли вместе, Дин. Ты глубоко во мне, я глубоко в тебе, это предопределено судьбой или вселенной, выбери то, что удобнее твоей концепции мироздания, и сопротивляться бесполезно. Смирись.       Дин пару секунд молчал, в возникшей паузе беззвучия вслушиваясь в то, как поэтично клубится голубовато-сизый дым по залитой прямыми лучами солнца комнате. Томно смежил веки, запрокинул голову назад, обнажая красивую шею, и наконец оглушительно расхохотался, и не было в плавных, преисполненных достоинства жестах ни тени, ни призрака театральности или картонного притворства, а его звонкий сочный смех легко бы принять за проявление чистого счастья – в других обстоятельствах и рядом с другим человеком. С Сэмюэлем, вероятно, с поседевшим отцом, беспокойно выискивающим паутину опустошённости, оплётшей старшего сына вопреки социальному и карьерному успеху – и находящим, к сожалению. Рядом с Бетани, его будущей женой, имевшей о муже столь же мало представления, как и слепец, коснувшийся только одной стороны монеты… но не с ним. Адам вопреки воле заставлял абрис истинного Дина пропечатываться из-под шаблона благополучия и нравственной флегматичности, морали, обтягивающей его, необъятного, неестественно и уродливо, как латекс.       — Как сильно я жаждал обмануться, если когда-то верил в подобный вздор!       — Брось, — лукаво мурлыкнул Дженсен. — Я не сказал ничего, кроме правды.       — Из твоих уст слово «правда» звучит святотатственно, — хмыкнул Дин. — Побоялся бы бога, мы, в конце концов, в церкви, — уколол он.       — Ты не веришь в бога. И я полностью согласен, абсурдно – мы с тобой, и в церкви. Какая пошлость, любовь моя, — ответил Адам, и в огромных бездонных зрачках его вдруг на мгновение погасла та едкая гаерская искра, что многие годы заставляла Дина переступать через все мыслимые и немыслимые принципы – лишь бы наслаждаться её токсичным сиянием. — В парадном костюме с безвкусной бутоньеркой ты выглядишь как взнузданный жеребец. Жалкое зрелище.       — О, так ты мой прекрасный принц, и прискакал на единороге, чтобы спасти меня от счастливого брака? — язвительно протянул Дин.       — На Харлее, если быть точным, но, не придираясь особо, ошибся ты разве что в «счастливом браке», — не остался в долгу Дженсен.       — Ты не можешь знать, каким будет завтра, — улыбнулся Винчестер, в точности повторяя уже отзвучавшие слова – до мельчайших фонем и интонаций. — Ты ревнивый ребёнок с собственническими замашками, чья любимая игрушка потерялась в парке. Застрял в прошлом, пропадал где-то больше двух лет, оставаясь в полной уверенности, что я, как прежде, никуда не денусь, но… — он длинно выдохнул и впервые за минувшие двадцать минут посмотрел в зеленовато-серые глаза, любимые и ненавистные, запечатлевшие строптивую мудрость гальки и горечь травяного пива этюдом радужки. — Мне тридцать два года, и я чертовски устал собирать осколки, в которые ты систематически превращаешь мою жизнь.       — Мне плевать – тридцать два или девяносто, — резковато проронил Адам. — Суть в том, что каждая секунда твоей жизни принадлежит мне, и ты единственный, кто пытается это отрицать.       — Грёбаный эгоистичный сукин сын, — презрительно покривился Дин. — Кое-что в этом мире действительно не меняется.       — Но иногда становится другим, — философски вымолвил Дженсен.       Помолчал немного и легонько толкнул Дина плечом в плечо – обмениваясь любезностями, они так и стояли рядом, сохраняя интимно-возмутительный тактильный контакт, под расплавленное олово спаивающий тело к телу, минуя мускулы и нервы, сквозь дорогой поплин сорочки и жёсткую кожу байкерской куртки, загрубевшей под пылью сотен дорог. Винчестер на миг зажмурился и встал к нему вполоборота, ощущая, как до унизительного самозабвенно нечто в нём, закрытое на длинную череду замков, вырывается из плена, чтобы любоваться чётким мужественным профилем и вслушиваться в шорох дыхания. Он вынуждал себя быть закрытым и чужим, но сладко вздрогнул, когда Адам уложил ладонь на его затылок и притянул вплотную, не встретив ни малейшего сопротивления. Целовал, как умел только он, как только с ним Дину нравилось – глубоко и проникновенно, искренне до непристойности, с каждым выдохом, воедино смешавшимся, выталкивая из необъятной пропасти подсознания всё самое честное, что недоступно куцему ханжеству. Он отпрянул резко и неожиданно, как всегда делал, чтобы, как фотообъективом, поймать на лице Дина эмоции, что тот ещё не успел скрыть. Подушечкой большого пальца, шершавой и чуть царапающей тонкую слизистую, мазнул по влажным губам, стёк к ямочке на подбородке и ниже, на кадык, слегка вминая дрожащее адамово яблоко в обнажённое горло – вот она, выкристаллизованная нагота, трепещет у ключицы в артерии квинтэссенцией жизни, ничего не стоит оборвать. Адам несильно сжал кисть – не для того, чтобы сделать больно, только встряхнуть.       — Энтропия – это ты, — вполголоса произнёс он. — Возвращайся на тёмную сторону, Энакин.       — Я поведу, — после муторной паузы ответил Дин и вынул ключи из кармана его косухи.       Крадучись через служебный вход, быстрым шагом к парковке за углом, гибкой подошвой стильных модельных туфель, беспощадно выскабливая шрамы на узких мысках, выбить подножку, повернуть ключ в замке зажигания и растворяться в отравленных парах бензина. Льнуть спиной к груди, оголёнными нервами считывать пульс, вжиматься между широко разведённых ног ягодицами в пах, в объятиях, оплетающих талию жарко и накрепко – и так легко поверить, что навсегда – как секс, только лучше! Под сытый рокот двигателя и осуждение визжащего клаксонами трафика до облачённого в спесь небоскрёба; никто, кроме них, не знает об этом убежище, где, как в банковской ячейке, надёжно хранится память. Где бетоном и сталью скованная, мечется правда о них обоих, одинаковых глубже, чем группа крови, идентичных подробнее, чем цепочки ДНК – о партнёрах, друг в друге взаимно искалеченных, но исцелённых плацебо лжи во спасение. Ненадолго, только сорвать покровы цивилизованной фальши и светских условностей, сбросить хитиновый покров кокона, чтобы расправились скомканные крылья устрашающей бабочки-вампира – потрескивающей плотным денимом, на коленях распоротым, и металлом брелоков лязгающей, из-под тонированного визора сияющей ведьмовским абсентом – разжать кулак и выпустить её над городом, чересчур сонным для неё и ленивым, пусть насытится. Напьётся злобы, поперхнётся высоким октаном, пропитается выхлопом насквозь и вспыхнет синим пламенем, а к рассвету обовьётся вокруг ствола бесконечно старого дерева, по испещрённой веками коре его, как по колыбели, доверчиво распластается и заснёт до сумерек в тени тлёй изъеденных листьев.       «Ломать систему». Делить её на ноль до параномии, вгрызаться в её основы до зубовного скрежета, крошить кувалдой, пока суставы не брызнут сквозь мясо осколками – только рядом с ним Дин, прозревший и обрётший слух, вникал в глубинную семантику этих слов и поступков, пронизывался ею, пропускал её через свои тело и рассудок убийственной солнечной радиацией и, испепелённый в микроскопическую пыль, смеялся навзрыд, как когда-то давно, когда снова был собой. Адам. Соло. Он сам много лет назад, ещё в наивном отрочестве так его назвал, и впредь называл без счёта – в гневе и нежности, в скорби и буйной похоти он катал по языку имя, которым нарёк своего неизменного любовника и возлюбленного, дробил на слоги, тянул аккордом, выпевал гласные. Не замечал, как каждый раз признаётся в том, что увяз от основ и до края, или, как свойственно ему, игнорировал, что в иронично-горчащем, ёмком во всех своих многоликих значениях «Соло» наотмашь и, изнанкой выворачиваясь, колотится душа*, неподвластная никому – ни замшелому обществу, ни Адаму, ни ему самому. Никому. Она, несомненно, уничтожила бы его: слишком массивная, горячая и неисчерпаемая, в сингулярности из антиматерии сотканная; она сожрала бы его молекулу за молекулой, разорвала на нейтрино холодным синтезом, не будь рядом Адама, заслужившего и любви, и презрения. Адама – мишени её хроническому коллапсу, неизбежному и цикличному, не подлежащему анализу или стабилизации, но релятивно-контролируемому… Дин гнал байк по галогенному полотну и, опьянённый озарением, хохотал в голос, чувствуя, как в плечо сзади упирается лоб, и лопатки холодит частыми выдохами. Не слышно под рёвом движка, но Адам тоже смеётся, просто потому что ему хорошо. Они доберутся до мотеля скоро, снимут самый задрипанный номер. Будут долго пить мерзкий виски с привкусом пойла, будут в тёмной стороне с упоением воплощаться. Срывать одежду, высекая на теле ожоги-полосы, целоваться взахлёб и, доводя соседей до нервного срыва, на древней скрипучей кровати трахаться вдосыть, сотрясая хлипкие стены оглушительными стонами и рычанием, словно дикие звери. Будут любить друг друга. Вспарывать тонкую кожу до белой кости, дрожащими пальцами выламывать рёбра и сердца сминать в кулаке в кровавое месиво, сдохнут оба, нахрен!.. И Дин будет догонять его алчными рывками в экзальтации, на цветном оргазме взрываться фейерверком и требовать, чтобы он обещал, чтобы этот грёбаный ублюдок поклялся, мать его, остаться – даже если это неправда.       И Соло пообещает.       А завтра они, неделимая двойная звезда, концентрация незамутнённого счастья, с содранными о пыльный коврик локтями и коленями, от щетины в пунцовом румянце, едва размыкая ноющие челюсти, под сдавленный мат устроят до мозолей стёртые задницы в седло хромом подмигивающего Харлея. Сорвутся по полотну сплошного света навстречу ветру, к перекрёсткам и поворотам, к безнаказанной вседозволенности и азарту, к риску истинно лишь ради риска, ибо без него жизнь словно иглы под ногти. Отпустит страх потерять и быть потерянным, щемящее предчувствие одиночества развеется, ведь что-то на сей раз иначе, глубже и чище, правдивее чем когда бы то ни было – без иллюзий о жестокости, с полным смирением, со знанием, что всё, конечно, снова закончится, но только так, как сами выберут.       Дин был за рулём. Он так потребовал, и Адам с улыбкой позволил. Сидел позади, обнимая мускулистый торс, и по возмущённому рыку движка слышал, как переключается коробка, чувствовал, что байк набирает скорость до сотни и на неровном покрытии двухполосного шоссе сбивается с ритма, неуправляемой полутонной пулей летит в опору железнодорожного моста, но боялся лишь не сказать главного – того, что так было предрешено.       — Наконец-то ты понял, что сделать.       Больше незачем лгать. *Solo – soul; фонетическая игра слов