Выдуманные Истории и Несуществующие Места

      Городок, о котором у нас пойдет речь, носит не очень благозвучное название. Оно произошло от речки Малая Жепка, а точнее по расположению города возле этой речки. Жепка в этой местности бежит вдоль железнодорожной насыпи, петляет, потом резко сворачивает в луга, чтобы дальше влиться в одну из известных крупных российских рек, неторопливо несущую свои воды на юг уже не одну сотню лет. Город же располагался за насыпью, вытянувшись вдоль железной дороги, будто стараясь прильнуть к ней и таким образом отрезать себя от реки, давшей ему неблагозвучное имя.       Время рассказа — самое начало нулевых, когда по стране уже начинали шагать прогресс и культура. Однако в наш городок ни прогресс, ни культура не заглядывали. Тут все еще царили девяностые — и, забегая вперед, скажу вам, что царили они там почти до самых десятых — а из культуры были только ДК, старый кинотеатр «Заря» да пяток ночных кафе и клубов. Самым модным магазином был вещевой рынок, самыми четкими парнями — те, что в черных кожанках и абибасе. В городе даже было несколько рабочих будок-таксофонов, правда использовались они, в основном, как туалеты и места уединения для тех, кому негде было вогнать в вену иголку или некуда привести подругу.       День, которым наш рассказ начинается, был донельзя приятным — грело теплое солнце, легкие облака бежали по голубому небу, и только начавшие желтеть верхушки деревьев давали понять, что осень уже близко. Так оно и было — стоял последний день лета.       Утром последнего дня лета Тая неторопливо спускалась по подъездной лестнице, гремя бидоном. Тетка выгнала ее за молоком гораздо раньше, чем следовало, и до приезда бойлера у Таи оставалось почти полчаса.       На площадке между вторым и первым этажами, где уже начинало тянуть подвальной затхлой сыростью, Тая встретила соседку Юлю. Юля ковырялась в почтовом ящике, а, увидев Таю, широко ухмыльнулась и сказала:       — Привет молочницам! Трудишься не покладая рук?       — Могла бы — положила бы, — ответила Тая, уперев руки в бока и рассматривая Юлю в упор. По случаю нового учебного года Юля была в обновках. — Где штаны брала? — Юля была в потрясающих лиловых спортивных штанах с заниженной талией и ярко-желтой футболке, открывавшей полоску кожи на животе, и с широким вырезом на груди.       — В город ездили, — со значением ответила Юля. «Городом» называли областной центр, до которого было около сорока минут на электричке и около часа на автобусе. Несмотря на такое, казалось бы, небольшое расстояние Город и городок разделяли годы. — В магазине брали. Даром-ру, слышала?       Тая не слышала, но кивнула. Они с теткой одевались в комиссионке и в недавно открывшемся в городе секонд-хенде.       — Еще учебники ездили покупать, тетради, набор гелевых ручек мне взяли зачетный. А ты к учебе готова? — продолжала Юля, в свою очередь осматривая Таю. Тая была в купленном в секонд-хенде синем платье на бретельках и старых стоптанных босоножках.       — Готова, — ответила Тая. Она всегда была готова к учебе. Учебники ей выдавали в библиотеке как малоимущей, одежду она носила до тех пор, пока та не переставала на нее налезать или не ветшала до такой степени, что даже дома одеть стыдно. Только дневник, обложки, тетради и ручки тетка покупала. А еще она в годы работы на заводе сделала дома стратегический запас толстых тетрадей формата А4, которые даже не заканчивались к концу учебного года, поэтому тетради по технологии, физике и химии служили Тае по несколько лет подряд. — Ладно, я пойду, надо очередь занять.       — Займи и за меня, — попросила Юля. — Я щ-щас приду, — и она вернулась к своему занятию.       В ожидании бойлера на лавочке у крайнего подъезда уже сидели бабки — ровесницы Таиной тетки. Таю они знали, и тетку знали, и ни Таю, ни тетку не любили. Тетку — за нелюдимость и слегка съехавшую крышу, а Таю — заочно. Ну, не может же девка — приживалка и беспризорница — быть хорошей, правда? Тае их любовь и даром была не нужна. Она с независимым видом поинтересовалась, кто в очереди последний, и встала в сторонке.       В школу Тае, откровенно говоря, не хотелось, и она скрашивала ожидание бойлера мыслями о том, чем можно заняться до того, как наступит завтра. Впрочем, завтра тоже неплохой день: после «линейки» (где у большинства одноклассниц будет возможность похвастать нарядами) и обязательного классного часа останется еще много времени, чтобы убить его с пользой. Это если конечно Хваликовой не приспичит отхватить люлей в первый же день, но обычно у нее хватало мозгов (а у Таи — выдержки) не портить последний законный выходной.       У Хваликовой память как у золотой рыбки, и каждая четверть начинается одинаково: Хваликова достает Таю, называя собственного сочинения прозвищами «Дуракевич», «Дебилович» и тому подобными, Тая игнорирует ее некоторое время, потом срывается, дерется с ней, в итоге целая Тая и исцарапанная Хваликова оказываются у директора, где Хваликова вполне натурально льет слезы и валит все на Таю, а Тая молчит, уставившись в пол, чувствуя, как расцветают у нее в груди цветы гнева (именно такое ощущение — будто лепестки внутри раскрываются), и больше всего на свете хочет крушить все вокруг, бросать вещи, топтать их, толкать людей, и держится из последних сил, а директор в это время уныло и долго отчитывает их, и когда Таю, наконец, выпускают из его кабинета, у нее все ладони в крови, потому что она с такой силой сжимала кулаки, что ногти впивались в кожу.       Зато после каждой драки Хваликова всю четверть обходит Таю десятой дорогой, максимум — может сказать что-то вполголоса в спину. А может сразу с ней драться, не дожидаясь, пока она начнет язык распускать?       Каждый год Тая надеялась, что Хваликова от нее отвяжется, но она не отвязывалась.       Глупое прозвище Хваликова получила, переделав Таину фамилию Даркевич — белорусскую между прочим. Кроме беларусов, у Таи в роду были польские евреи, и это все, что она знала о своей родословной. Гораздо больше знал брат, но от него допроситься ответа было сложно по нескольким причинам.       Он бывал у них очень редко, потому что был сильно занятой. Именно он, хоть и нерегулярно, но перечислял тетке деньги, которые позволяли им жить, а не существовать — несмотря на отсутствие новой одежды, Тая ела три раза в день, и всегда досыта. Но когда он приезжал, он всегда приезжал с подарками, привозил еще денег, а если его редкий приезд совпадал с его днем рожденья, то закатывалась такая гулянка, что стекла в окнах звенели еще несколько дней после ее окончания.       Он был очень старым, почти как тетка — ему было двадцать восемь лет, и у него были залысины на голове. Бабки его тоже не любили и считали бандитом, но это была неправда. Эраст (а именно так звали брата Таи) не был бандитом, он был колдуном.       Тая об этом не распространялась — себе же хуже будет. Ее и так психом называют, а тут бы точно еще что-нибудь придумали.       Так вот, возвращаясь к родословной. Брат Тае рассказал, давно еще, когда жил с ними, что они происходят из дворянского рода, чудом уцелевшего во время революции. Среди ее предков по материнской линии были фрейлины при дворе царя, а по отцовской — военные.       Но предки Таю не интересовали, ее интересовали родители и собственное детство. Так вышло, что Тая не помнила ничего, что было до того, как ей исполнилось шесть лет. Самое первое ее воспоминание, как брат, высокий, голова почти упирается в потолок, приводит ее в пустую светлую комнату с желтыми обоями, где из мебели только занавеска, панцирная кровать и большая картина на стене, и говорит:       — Теперь, Тая, это твой дом.       Тая не помнила, была ли там тетка. Была, наверное. Там вообще было много людей, одни приходили, другие уходили, и Тае приходилось безвылазно сидеть в комнате и смотреть в окно. Потом брат сделал ей шкаф и принес книг, и стало веселее. А потом она переехала в теткину крохотную «двушку»…       …Главным сейчас было вовремя улизнуть, доставив тетке молоко, прежде чем она выдумает новое занятие для Таи. (В те благословенные времена, когда мобильные телефоны были лишь у немногих, найти ребенка было несколько сложнее, чем сейчас, даже при наличии развитого «сарафанного радио»)       Можно было пойти на рынок к Виолетте, которую мать припрягала на лето работать в палатке. Или на Трехозерку. Или дождаться, пока выползут из квартир дворовые — но во дворе ее легко могла найти тетка. Или…       — Ты последняя, что ли?       Тая ощутила такой жгучий прилив стыда, что на мгновение окружающий мир померк. Уж кого-кого, а Славика она не чаяла увидеть в очереди за молоком. Славик был хорошо одет (никогда рынок, и всегда — хорошие магазины в Городе, а не какой-то драный Даром-ру), крайне приятен внешне и очень Тае нравился. И от осознания того, что Славик видит ее в едва ли не домашней одежде, с дурацким старым бидоном, Таю замутило.       — Нет, — ответила она. — За мной Юлька, которая Длинная. Ты за ней?       — А ты займешь? — спросил Славик.       — А куда я денусь?       — Тогда я за Юлькой, — Славик развернулся и потопал в обратном направлении, а Тая почувствовала себя дурой.       «Надо было сказать ему, что я не нанималась тут за всех стоять!» — с запоздалой злостью подумала она, и стала выдумывать, какой мог бы выйти разговор:       «Я бы ему сказала, что не нанималась, а он бы сказал — ну, ты же все равно стоишь, что тебе стоит… А я бы… А я бы сказала: спасибо в карман не положишь. И он бы тогда точно задний ход включил или…»       Пришли цыгане с клетчатыми сумками и начали предлагать хлеб, «белизну», постельное белье и покрывала. Кто-то из их пестрой толпы отправился по подъездам, а кто-то сцепился языками с бабками, которые не могли определиться: прогнать незваных гостей или купить у них хлеба.       Тая посторонилась, пропуская цыган мимо. Они могли проклясть, могли загипнотизировать и обобрать, или украсть. Быть украденной Тая не боялась, брать у нее было нечего, а вот проклятия очень опасалась.       Наконец из-за поворота показался тяжелый, булькающий молоковоз. Позванивал ржавый бидон, повешенный на кран внизу, тяжело фырчал мотор старого ЗИЛа. Очередь встрепенулась, выстраиваясь, и впереди тут же вспыхнула ссора: выясняли, кто где не стоял… ***       На «линейке» все были нарядные и с цветами. Тая тоже была нарядная и с цветами, в белой блузке и темно-бирюзовой юбке. В блузке было очень жарко, но приходилось терпеть, и Тая изредка обмахивалась букетом астр с дачи. Тетка навертела ей на голове фантастического вида банты, которые Тае совсем не нравились, ибо выглядели по-детски, но права голоса в этом вопросе она не имела, и поэтому просто ждала, когда все закончится и можно будет пойти домой.       Она перекинулась парой слов с одноклассницами, и, когда, старшеклассницы запели песню про школу, которая похожа на корабль, обратила внимание, что в их классе на одну девчонку стало больше. Вообще удивительно, что она сразу не заметила ее, ведь новая одноклассница выделялась, как елка посреди цветника. Она пришла на «линейку» в джинсах, что было недопустимо, и в черной, с белыми воротничком и отворотами на рукавах, блузке. Цветов у нее не было, зато были длинные, густые и волнистые рыжие волосы. У самой Таи волосы тоже были ого-го какой длины, и у новенькой тоже, только у нее они не были перемотаны бантами, а распущены.       Новенькая слушала песню, про то, как плыть с друзьями напрямик, а Тая рассматривала ее и гадала, что она за человек.       Впрочем ей выпала возможность это узнать, потому что на классном часу новенькую посадили к ней. Это, конечно, было временно, и потом она наверняка пересядет, но в течении часа у Таи было время с ней поговорить.       — Привет, я Женя, — сказала новенькая.       — Я Тая, — ответила Тая. На этом разговор себя исчерпал, хотя девочки присматривались друг к другу весь час.       Женю представили классу (ее фамилия была Рожкова), пожурили за джинсы, а потом классная перешла к организационным вопросам: расписание, разделение на группы по языкам, наличие учебников и рабочих тетрадей у населения, и, конечно, обязательные вопросы, кто как лето провел. Кто-то в деревне, кто-то на даче, кто-то на море, кто-то дома.       Тая могла бы сказать, что провела лето на улице.       — А я знаешь, где лето провела? — внезапно обратилась к ней Женя.       — Где? — спросила Тая, ожидая подвоха. Уж очень характерное выражение лица было у Жени в тот момент.       — На кладбище! — полушепотом выдала Рожкова и стала ждать реакции.       — Зачем? — спросила Тая.       — Потому что там круто, — ответила Женя. — Хочешь — сходим туда?       — Ну давай, — без особого энтузиазма откликнулась Тая. Она ходила на кладбище частенько — ловила ящериц, которые, по поверьям, жили только там и питались покойниками. Правда возникал вопрос — откуда тогда ящерицы на даче Таиной тетки? Может там тоже кто-нибудь мертвый лежал? А еще Тая тырила с кладбища конфеты, и пару раз ее за этим ловили и пытались отлупить, но она всегда была быстрее.       — Короче, — со значением сказала Женя. — Давай сегодня в четыре у школьного стадиона.       — А чего у стадиона-то? — удивилась Тая. — От Кольца удобнее идти.       — Нет, — таинственно ответила Женя. — Я не про то кладбище.       Тая ничего не поняла, но согласилась. Поход на кладбище мог внести разнообразие в сегодняшний вечер. ***       Ограда кладбища проржавела, местами провалилась, а местами отсутствовала вовсе. К одному из таких мест Женя и вела Таю, сквозь густые заросли длинной переплетенной травы. Тут и там покачивал золотыми и белыми цветами донник, в сырости разросся крупный клевер, столбы от ограды были заплетены повиликой и плющом, а вдоль тропинки все густо поросло мышиным горошком и вспыхивали желтые созвездия лапчатки. Косые рыжие лучи солнца просвечивали сквозь листву, а из травяных кущ в воздух поднимались полчища комаров. Тая уже давно расчесала себе все руки.       Если бы не Женя, Тая вообще не знала бы, что тут есть кладбище. Оно втиснулось между дачным массивом и заводом ЖБИ и давно было закрыто. Вечерами возле него собирались наркоманы — к воротам подъезжала машина, откуда торговали «хмурым», и появляться там было небезопасно. Поэтому они пошли кружным путем через дачи.       Тропинка привела их к крупному пролому в ограде, и там Тая увидела то, что ей совсем не понравилось. Мертвая кошка была подвешена на железной пике ограды, когда-то крашенной синей краской.       — Что это? — спросила Тая.       — Говорят, Сатану вызывали, — ответила Женя.       — Ну и бред, — буркнула Тая. Кошку было жаль. — Кто говорит?       — Пацаны, — ответила Женя. — В смысле парни. Пацаны — это у гопников.       Тая посмотрела на нее долгим взглядом, не слишком улавливая озвученную разницу. Парни — это были взрослые, лет по шестнадцать-восемнадцать. А пацаны, ну… ровесники.       — А они откуда знают? — Тая решила не углубляться в эти парне-пацанские подробности.       — Пугают просто, — созналась Женя. — Ладно, идем…       — А кошку-то за что убили? — спросила Тая ей в спину.       Они вышли к утоптанной поляне возле одной из заброшенных могил. Прочие участки тоже густо заросли травой, кустами и даже молодыми деревцами — непохоже было, чтобы за ними кто-то следил. К ограде означенной могилы были прислонены несколько лавок со столиками из листового железа — похоже, их притащили с других могил. По поляне щедро были разбросаны пустые баклажки из-под пива, а на столе лежал забытый кулек с рассыпавшимися семечками.       — И здесь ты лето провела? — спросила Тая.       — Ага, — ответила Женя.       — Тут тихо… только засрано, — Тая пнула баклажку, попавшуюся ей под ноги.       — Мы убирались… пару раз, — оправдывающимся тоном ответила Женя.       — Давай и сейчас уберем, — предложила Тая. — Неприятно как-то…       Вдвоем они перетаскали все баклажки за ограду, где и свалили их в кучу. Каждый раз, когда Тая проходила мимо кошки, ее слегка передергивало от жалости.       После они уселись с Женькой на стол и стали грызть семечки. Женя жила с мамой, мама работала медсестрой. Раньше жили в однушке в новостройке вместе с неким дядей Дмитром. Он был болгарином и строителем, и однушку ему выделили, потому что таких новостроек по городу он построил пять штук, а потом решил не уезжать в Болгарию и остался здесь. Потом Дмитр вдруг резко куда-то уехал, а в однушке появились его родственники, которые и выгнали Женю с мамой. Теперь они жили совсем недалеко от Таи в двушке с бабушкой.       Женька сказала, что их квартира была на последнем этаже и из окон было видно весь город. А лоджия была как целая комната, и летом Женя жила исключительно там.       На вопрос Жени про семью, Тая рассказала, что живет с теткой. И добавила, что иногда приезжает брат, но редко.       — А родители где? — спросила Женька, и Тая пожала плечами.       Пока они болтали и убирались, начало темнеть, и Женька попыталась завести разговор про мертвецов, которые встают из могил, но Тая привела непоколебимый аргумент, что для того, чтобы встать, им пришлось бы разрыть всю землю, а она сплошь заросла.       Со стороны аллеи донеслись голоса, и девчонки замолкли, насторожившись, готовые, если что, дать деру через дыру в заборе. Но когда голоса приблизились, Женя расслабилась — свои.       На полянку вышла целая процессия: невысокая девчонка с прямыми жидкими волосами, одетая в совершенно фантастические джинсы, будто сшитые из кусков трех других джинс (как оказалось позже — так и было) и черную футболку, и трое парней, постарше Таи и Жени. Отличительной их чертой было то, что все трое были обуты в «берцы» — у кого-то новые и начищенные, а у кого-то стоптанные — и все щеголяли кожаными браслетами с шипами и заклепками. Девчонка с удивительными джинсами щеголяла настоящими «мартинсами». У одного парня была джинсовка с обрезанными рукавами и множеством металлических заклепок, на спине был нарисован череп с ирокезом и написано «PURGEN».       — Привет, — поздоровались они с Женькой, и каждый по очереди пожал ей руку, а с девчонкой Женя еще и обнялась.       — Это Тая, я с ней учусь теперь, — представила Таю Женя. — Это Фен, — высокий парень кивнул, — Шмыга, — второй, пониже, проигнорировал Таю, скользнув по ней безразличным взглядом, — Непогода, — девчонка сказала Тае «Привет», — и Фэрис, — светловолосый парень в плаще глянул на Таю долгим взглядом и тоже сказал:       — Привет.       — Вы что ли кошку убили? — спросила Тая вместо приветствия.       — Не, я в этом не участвовала, — Непогода отступила от парней и села на скамейку, достав из заплечного мешка с изображением какой-то группы, которую Тая не знала, баклажку пива. Зато слово взял Фэрис.       В нем не было ничего особенного, кроме идиотского кожаного плаща, совершенно неуместного летом. И все-таки у Таи что-то екнуло в груди, когда он ответил ей своим мягким глубоким голосом:       — Мы себя проверяли — хватит нам храбрости убить кошку или нет?       — Собаку бы попробовали здоровенную, овчарку или алабая, — мрачно сказала Тая, — храбрецы.       — Ты не понимаешь, — снисходительно ответил Тае Фэрис-плащевик. — Нужно было пересилить жалость и страх.       «Дебилы», — подумала Тая, но вслух ничего не сказала. Кто их знает, может они так на людей перейдут? Впрочем по внешнему их виду нельзя было сказать, что они легко справятся с человеком — он, все же, не кошка.       Компания расселась на скамейках и столе, и продолжила прерванный разговор. Между делом Тая узнала, что «Непогода» — это реальная фамилия девчонки, а звать ее Аней.       Шмыга и Фен обсуждали что-то свое, а вот Фэрис принялся допрашивать Таю о том, какую музыку она слушает. Тая отвечала сдержанно, потому что никогда не задумывалась над тем, какую музыку слушает. Какая понравится — а нравилось ей всякое, и то, что гоняли по Муз-ТВ, и то, что гоняли по Нашему Радио, и даже некоторые старые песни, которые тетка слушала по радио из розетки.       — Ты «КиШа» слушаешь? — серьезно спросил Фэрис.       — Кого? — спросила Тая.       — Короля и Шута.       — Нет.       — Дам тебе кассету — послушай обязательно. А «Сектор Газа»?       — Это которые про дембелей песню поют?       — Они поют про панков, — значительно сказал плащевик. — Кассету не дам, но если будет возможность — послушай обязательно.       — Ладно, — согласилась Тая.       — Мы не слушаем попсу, — значительно сказал Фэрис. — Мы слушаем панк.       Тая кивнула.       — А я — художник, — добавил Фэрис. — Я могу нарисовать любой портрет, даже твой.       Тая снова кивнула, не зная, что сказать. Ей очень нравилось слушать разговор Фена и Шмыги, хоть она в нем мало что понимала, но пристальное внимание Фэриса ее смущало — не в последнюю очередь от того, что он считал, что убить кошку — значило продемонстрировать свою силу духа.       Когда стемнело, Тая поняла — пора валить, и Женя ее в этом поддержала.       — Завтра здесь будет весело, — заметила Непогода. — Завтра народу побольше соберется.       — Конечно, некоторые до сих пор с морей свои жопы не приволокли, — фыркнула Женя. — Ладно, бывайте!       Повторилась процедура пожимания рук, только теперь руки пожимали еще и Тае.       — Ну, как? — спросила Женька, когда они покинули кладбище.       — Клево, — коротко ответила Тая. — Только Шмыга как-то недобро на меня смотрел.       — Да нормально он смотрел, он всегда так смотрит. Завтра на тебя еще и не так посмотрят, и мой тебе совет — одень лучше черное.       Тая кивнула. Черное ей носить не нравилось, но впечатлить своим внешним видом людей, которые были все в заклепках и фенечках ей хотелось. И у нее уже был план, как это сделать.