Сдохни!

Старший оперуполномоченный ГУВД, начальник убойного отдела майор Геннадий Стромов сидел в душном, прокуренном кабинете, изучая недавно поступившее дело. Городом уже завладели дождливые сумерки, сослуживцы давно разошлись по домам, торопясь упасть перед телевизором с бутылкой пива, выслушать упреки жены с куда меньшим раздражением, чем обычно, да и просто выспаться. Вечером пятницы можно ненадолго представить, что ты человек. За недели, плавно переходящие в месяцы и годы, здорово устаешь быть стражем правопорядка, защитником взрослых и детей. Иногда хочется стать кем угодно, только не самим собой. В дверь заглянул дежурный и тут же вышел, пожав плечами. Все в отделе давно уже привыкли к подобным выходным майора. Ему некуда было торопиться. Пять лет назад он похоронил мать, а еще месяц спустя жена решительно собрала вещи, прокричав на лестничной площадке, что: «и спать со своей работой может тоже ». Дочь теперь носила фамилию нового супругиного избранника, «у которого на «первом месте семья, а не чертова работа, и зарабатывает он при этом прилично». Стромов не стал впадать в депрессию, пить или, еще хуже, тратить деньги на визиты к психологам, а просто позволил работе поглотить себя полностью, стать для него любимой женщиной, другом, братом, всем, чем угодно. Майор старался заполнить работой все, лишь бы не видеть эту жизнь с ее проблемами, отказываясь от отпусков, оставаясь дежурить по выходным, заменяя товарищей по службе. Стромов затушил очередную сигарету и открыл папку с надписью «Казанцев Максим Сергеевич». Первую фотографию, немного пожелтевшую , ему отдала мать Казанцева, обливаясь слезами, и уверяя, что тут точно какая-то ошибка. Реакция более чем типичная. Все они так думают, все надеются или не верят до последнего. За годы работы у Стромова, как и у многих сослуживцев, начиналась та самая профессиональная деформация психики, при которой вид крови, найденные в самых неожиданных местах человеческие останки, подъеденные животными и небрезгливыми бомжами, месяцами хранящиеся в морге изуродованные трупы, которые так никто и не опознал, слезы и обмороки, необходимость сдерживать родственников и друзей убитых жертв в зале суда, когда те внезапно вскакивают со своих мест и рвутся через толпу к причине своего горя, стремясь дать ей почувствовать то, что чувствовали их близкие, иногда в десятикратно превышенном размере. В такие моменты сам порываешься отпустить их воздать кровную месть, а иногда еле сдерживаешься, чтобы не присоединиться к разъяренной толпе, но вместо этого приходится призывать к спокойствию, принудительно выводить из зала. Лица убийц, иногда выражающие раскаяние, но чаще подчеркнуто наглые, холодно-пренебрежительные, сливаются в одно целое, становясь лишь частью работы и не вызывая никаких эмоций. Видя подобное каждый день на протяжении многих лет привыкаешь и впечатлений от таких рабочих моментов получаешь примерно столько же, сколько от устранения засора в унитазе: да, неприятно, да, грязно, да, мокро, да, жуткая вонь, но кто-то же должен это убирать. Стромов вспоминал школьные годы, когда уже определился с профессией, и будущая работа виделась ему этакими приключениями супермена в милицейской форме, несущегося по улице с пистолетом, перепрыгивая через небоскребы и деревья, неизбежно карая зло и наводя ужас на те ничтожные остатки преступного мира, которые успели скрыться, но были настолько сильно запуганы и потрясены, что вряд ли когда-то еще решатся взяться за старое. Иногда, в мире своих фантазий, снова раскрыв несколько преступлений и показав злу его место, Гена слышал отчаянный женский крик из темного переулка. Устремившись туда, он расправлялся с бандитами и спасал красивую светловолосую девушку в синем бархатном платье, которую те чуть не похитили. Девушка в дальнейшем оказывалась не только красивой, но и идеальной боевой подругой и любовницей. Теперь уже вместе они летали по стране, восстанавливая справедливость. Но детство кончилось. Сейчас уже взрослый Стромов чувствовал себя скорее санитаром леса. Злодеи, с которыми приходилось бороться, тоже мало походили на сумасшедшего, но гениального математика профессора Мориарти или на Дарта Вейдера, посвятившего себя Темной стороне, но бывшего при этом лучшим пилотом во всей галактике, изобретателем и мастером сражений на световых мечах. Так, всякая падаль, убивающая не ради захвата мира или других ужасных но все-таки высоких целей (как ни крути, есть в этом что-то благородное) но ради трехкомнатных квартир, хозяйки которых никак не желают тихо уйти сами, несмотря на преклонный возраст и освободить жилплощадь наследникам, ради повышения по службе, из простого желания получить легких денег на смартфон без полугодовых сидений в офисе или на кассе забегаловки быстрого питания, а иногда и вовсе случайно, просто в очередной раз доказывая жене по пьяни, как сильно он ее «бьет - значит любит». Стромов досадливо морщился, осознавая, что уже час пытается выгладить к завтрашнему дню рубашку, но сколько бы он не водил утюгом по спинке, складки все равно проступают и ткань морщится даже сильнее, чем была до этого. Жена же когда-то ловко и легко управлялась аж с несколькими, затрачивая вполовину меньше времени, идеально разглаживая даже манжеты, воротники и места между пуговиц, о которых сам майор редко вспоминал, а если и вспоминал, то у него просто не хватало на это терпения. Он так и не научился гладить за эти пять лет, каждый раз злился на себя, бросал все и шел на кухню курить, в очередной раз решив, что завтра точно последний раз попросит об этом соседку Светку, за все время проживания в этом доме так и не отчаявшуюся ронять ключи и нагибаться за ними, заставляя и без того короткую мини-юбку скользнуть еще выше по длинным, красивым ногам и бросать недвусмысленные взгляды, встречаясь с ним на лестничной клетке. Взгляды эти стали еще более жадными после того, как жена приехала последний раз за вещами на грузовике. А вообще, она вроде ничего, пригласить ее что ли как-нибудь выпить по коньячку, в тридцать пять жизнь не заканчивается, а воздержание вредно для здорового организма. Вчера вечером, однако, ему было непросто сохранить нейтральное выражение лица, сухо ответить рыдающей Казанцевой, что следствие продолжается и в случае чего ,они с ней свяжутся, оставить свой номер и молча уйти, захватив пачку фотографий. Изображенный на первой фотографии мальчик лет шести, с необычно сосредоточенным и серьезным для ребенка выражением лица, сидя на диване, погрузился в чтение энциклопедии. Маленькие ручки с трудом удерживали на весу огромный, тяжелый том, но это не отбивало у будущего массового убийцы желания подольше прибывать в мире между страниц, ему было явно интересно узнавать все обо всем. На следующей фотографии аккуратно подстриженный 12-летний подросток в новых ботинках и выглаженной рубашке стоял в обнимку с двумя товарищами, чьи джемпера на вырост из секонд-хенда и нечесаные лохмы контрастировали с почти безупречным, благодаря стараниям матери, внешним видом Максима. В улыбке будущего маньяка чувствовалась неловкость перед ними за свои недорогие, но выстиранные и отглаженные по стрелке брюки, за пятерку по русскому в дневнике, за ждущую дома маму, готовящую вкусный ужин. И чего не хватает в жизни таким детям из вполне нормальных семей, у которых есть пусть и не все, но самое необходимое? Почему, несмотря на многие прекрасные задатки их так и тянет стать частью шумной толпы грязной, матерящейся детворы, которая постоянно приставала к Стромову у гаражей, с просьбой дать им одну сигарету на 10 человек. Абсурдная детская зависть к париям, чьи матери никогда не проверяли у них уроки, не интересовались поздними возвращениями домой и исходящим от них запахом дешевого табака, который те даже не попытались перебить. Их родителям было безразлично, что происходило с детьми сейчас, не говоря уже о том, чтобы заглядывать в будущее, потому что они устали от смен на заводах и магазинах, и вечером им чаще хочется выпить и лечь перед телевизором, чтобы увидеть настоящую жизнь, где танцевал пьяный президент, закончились счастливым браком отношения немолодых героев отечественного сериала, а Верка Сердючка пообещала со сцены, что все будет хорошо. А потом просто лечь спать, выпав ненадолго из этого мира, ограниченного серым утром, забитым до отказа автобусом с унылым кондуктором, чьи накрашенные не по контуру ядовито-розовой помадой губы, давно никто не видел не поджатыми, монотонным жужжанием заводского конвейера, бросающейся в голову мыслью «только дотяни до вечера» и возвращением домой в темноте. Почему же «благополучные» дети так рвутся к этой непонятной свободе , не имеющей никаких перспектив, пробуя дешевое пивко, украдкой покуривая сигарету, зажимая ее между двух веток, чтобы не пахло от рук, первый раз сбегая с математики с товарищами, поведение которых взяли за образец, испытывая при этом страх как за висящую над ними двойку, так и за будущее, ведь они уже привыкли к мысли, что если будут прогуливать и плохо учиться, станут, в лучшем случае, дворниками, работающими за копейки. Товарищи веселы и безмятежны, подобные мысли им даже в голову не приходят, а у таких детей так до конца и не проходит чувство, что они делают что-то неправильное, но и терять такую свободу, возвращаясь к правильной жизни они уже не хотят, шепотом матерясь, когда дома никого нет, чтобы привыкнуть и не краснеть всякий раз, вызывая смех окружающих, услышав подобное, а еще лучше, научиться самому приукрашивать речь такими оборотами. Новые друзья матерятся непринужденно и уверенно, их слова звонко отскакивают от зубов и эхом отдаются в воздухе, многие их фразы, порой достойные потягаться с изречениями великих философов, растеряли бы больше половины своей остроты, если бы не употребленный в правильном месте и в правильное время мат. Что бы не говорили учителя и родители, иногда нецензурная брань становится лучшим средством речевой выразительности. Звонкая ругань делает товарищей такими прекрасно-порочными, что можно слушать их целыми днями, как Дориан Грей слушал своего учителя жизни лорда Генри Уоттона. Они, правда, незнакомы ни с одним из этих персонажей, библиотека всегда была для них каторгой, но почему-то они и без книг и этого знания так умны и очаровательны. Когда-то хорошие дети тихо матерятся, краснеют и чувствуют, что выходит это в их исполнении действительно отвратительно, и в данном случае родители с учителями были бы правы. Когда-то хорошие дети прощаются с новыми друзьями, изо всех сил копируя их легкую, нагловатую манеру общения, идут домой, закрывают за собой дверь комнаты и рыдают в подушку от этой двойственности и несправедливости окружающего мира. Они никогда не станут такими же простыми в общении, дерзкими и крутыми ребятами, как взятые за идеал товарищи. Они, вроде, сделали все возможное, чтобы стать такими, но ничего не вышло, заложенное когда-то воспитание и багаж знаний наложили свой отпечаток. Общение с отличниками, примерными ребятами и гордостью школы тоже не клеится. Умными людьми они при всех своих задатках и способностях те не кажутся и после получаса разговора с ними хочется вскрыть вены и улететь на другую планету. Словно роботы, выполняющие заложенные программы, они вовремя ложатся, вовремя встают, к сроку делают домашние задания, поднимают руку в школе, разговаривают короткими вежливыми фразами. Как ни странно, с ними не обсудить даже книги, их интересы не простираются за грани школьной программы, да и после случайно вырвавшегося мата, который ты долго репетировал дома, заставит их, как минимум, неделю смотреть на тебя квадратными глазами. Да и после опыта общения с первой категорией людей, до второй тебе уже никогда не подняться. Для обеих этих категорий ты навсегда останешься чужим и странным. Стромов сам когда-то был таким неприкаянным и лишним членом детского коллектива, но пережить этот период смог гораздо легче. Мать однажды деликатно вывела его на откровенный разговор и смогла убедить, что нужно просто быть собой. Чтобы помочь Гене выйти из депрессии, она разрешила даже исполнить давнюю мечту и взять щенка немецкой овчарки. А вскоре, после нечаянно найденной на полке книги с записками бывшего милиционера, определился и дальнейший его жизненный путь. Цель была поставлена, к ней Стромов и стремился, записавшись в тренажерный зал и налегая на нужные для поступления в школу милиции предметы, разбавляя учебу уходом за подрастающим Мухтаром. Именно этой четкой определенности ему так долго не хватало в детстве. На третьей фотографии Максим держал в руках новенький студенческий билет. Он отпустил волосы до плеч и намеренно их взлохмачивал. Выглаженную рубашку заменила куртка-косуха поверх футболки с ухмыляющимся солистом «Sex Pistols». Добавилась еще сигарета в уголке рта. Нелепая попытка показать всем своим видом, что мечтательный, тихий мальчик умер или даже его не было совсем - лишь страшный сон нынешнего бунтаря и нонконформиста, заставила майора усмехнуться. «Мудак ты, Максимка, прости господи, -думал Стромов, - внешнюю оболочку то ты сменил, а в самый корень своих проблем даже и не глянул». Изменилось в Казанцеве действительно многое, но взгляд оставался все тем же и так резко контрастировал с вызывающей кривой улыбкой. В нем читалось полнейшее понимание всей бесплодности попыток приблизиться к тому совершенству, которое он выбрал для себя. Он хорошо осознавал, что никогда не станет тем самым подрывником системы, способным пошатнуть серое общество, столкнуть человечество с вершин моральных устоев в пропасть, на дне которой обитает свобода, сорвать овации восторженных последователей, которых можно повести за собой в новый, справедливый и идеально устроенный мир, услышать визг тысяч поклонниц и умереть под градами их поцелуев, стать идолом, символом новой эры, чье имя будут повторять из поколения в поколения, не важно, в каком ключе. Ничего этого не будет. Дерзкий, талантливый и независимый от чужого мнения созидатель и кумир миллионов так и останется в мире фантазий. Все увидят лишь обычного, необщительного студента, постоянно погруженного в книги и музыку, периодически изрекающего что-то странное невпопад. Опрошенные однокурсники отзывались о нем однотипно, если не считать Вадима. В больнице тот уже отошел от испуга и во время беседы бойко рассказывал о произошедшем, приукрашивая подробности. «Тебя послушать, только благодаря тебе он еще не уничтожил галактику, хотя, готов поспорить, ты первым делом в штаны наложил и себя не помнил от страха», - думал Стромов с отвращением, стараясь не смотреть на рыхлое лицо парня. Тот уже сам, казалось, поверил в свой рассказ и добавил еще пару подробностей, как почти выбил у Казанцева пистолет. В.С. : «Вроде чувак как чувак, не общались особо. Пару раз списывать давал» А.Я.: «Да мы только по учебе общались. Ничего такого за ним не замечала, разве что за Иркой ухлестывал одно время» Д.К.: «Обычный, только замкнутый немного» М.Н.: «Странный какой-то. Молчал почти все время и в библиотеке торчал». П.А.: «Пили пару раз вместе, я иногда у него конспекты брал». Характеристики преподавателей тоже во многом совпадали: «Так неожиданно, никогда бы в голову не пришло. Максим и на семинарах всегда работал, и экзамены до этого всегда сдавал неплохо. Последнее время у него, правда, конфликт с Долоховым был. Он же был требовательный и никому не давал расслабляться. Кто бы мог подумать?» Ничего такого, что могло бы помочь следствию. Все эти опросы знакомых и хождения по соседям, по большей части, давно уже ничего не дают, чистая формальность, нужная лишь для отчетности. Но Стромов по опыту знал, что Максимка найдется быстро. Все улики против него есть, а заметать следы и ложиться на дно такие лермонтовские бледные юнцы с горящим взором не умеют. Жалко, конечно, и мать его тоже жалко. Ровесника Казанцева, в прошлом году проходившего по следствию по делу об убийстве старушки с целью отобрать только что полученную пенсию, на суде спустившего штаны перед присяжными и обещавшего убить еще не одну старуху, как только выйдет на свободу, жалко не было. Но ничего не поделаешь, закон один и для отморозков, и для мечтательных романтиков. «Ген, ты еще тут? - голос дежурного, незаметно вошедшего в кабинет, вывел из раздумий - возьми трубку, мне кажется, тебе будет интересно. Гаишники остановили тачку на повороте к деревням, документы проверить, а парнишка за рулем возьми, да и начни стрельбу. Кажись, наш друг, Казанцев ». Через час улицы города наполнились звуками милицейских сирен, два уазика выехали на место происшествия. Сидящие рядом сонные коллеги пытались растормошить друг друга разговорами: - Повезло нам в этот раз, все классно вышло, - говорил сидящий слева от Стромова лейтенантик, - и себя под пули не пришлось подставлять и дело раскрыто, меньше, чем за неделю. Премушку получим. - Пацан-то сам жмур, чего теперь с него добьешься? Да и Власова он таки насмерть зацепил, а у того семья осталась. - Да тут и добиваться ничего не надо, все банально. Не сдал экзамен, психанул, захотел, чтобы всем тоже было плохо. Заодно решил загасить пару неприятных для него личностей и ту девчонку, которая его продинамила. А в тюрьму никому не хочется, вот и отстреливался потом от гайцов. Придурок, конечно, что он мог сделать со своей пукалкой, из которой стрелять то толком не умеет? Все просто и даже неинтересно. Власова, жалко, конечно, но ничего не поделаешь, все мы там будем. Теперь только пара формальностей останется, да и дело с концом. Давайте, как премию получим, сходим куда-нибудь, в стриптиз, например, развеемся. Мы тоже люди, как-никак! - Гешка! - окликнул Стромова патологоанатом Левашов, как только тот открыл дверцу уазика. - Здорово, ты уже тут? - Да я давненько уже, пошли покурим что ли, пока мои ребята готовятся убрать этих – он махнул рукой на два тела возле старой «девятки» - Это что?- майор показал на валяющийся в траве предмет. - Тетрадь какая-то, у парня выпала. - Я заберу посмотреть? - Да мне-то не жалко. Ты глянь, Ген, как они изрешетили этого красавца - Левашов скривил губы в некотором подобии улыбки, дав Стромову прикурить от своей зажигалки - Это же он студентиков порешил? А лыбится то, лыбится то как! Стромов утвердительно кивнул и затянулся, подошел к трупу Казанцева. Два пальца так и остались в ране, в широко раскрытых глазах читались восторг и ужас одновременно, на лице действительно застыла жуткая, полубезумная улыбка. «Дурак ты, все-таки, Макс, -подумал Стромов и сплюнул, - По жизни был неудачником и закончил как неудачник, даже маньяк из тебя вышел средненький. Хотя, может, теперь, разрешив, пусть и таким радикальным образом, терзающие его внутренние противоречия, Казанцев стал по-настоящему свободен и счастлив?». Как всегда, чужая смерть словно намекнула Стромову на его собственное отдаленное будущее – растворение личности в пустоте, воссоединение с вечной энергией и земное забвение. Санитары накрыли труп и погрузили в машину.