Сдохни!

ЧАСТЬ 2 КТО ПОДЖЕГ СОЛНЦЕ? Она полулежала в кресле, и отблески синего бархата предавали ее телу безжизненную бледность. А яркий белесый свет лампы-прожектора высвечивал и приумножал каждый недостаток во всей его неприглядности. Мерзкое освещение, будто в операционной! Я выключил прожектор, и придвинул к креслу старый торшер с запыленным красным абажуром и растрепанной бахромой по краю. Блеклый желтый свет маломощной лампы сразу изменил тело Элис – все его бугорки и впадинки точно окутались мягким сиянием, кожа выглядела бархатистой, а лицо, скрытое в тени тетради, которую она листала, больше не напоминало безжизненную гипсовую скульптуру. Иногда нужен тусклый, неуловимый свет красного торшера, или рыжего ночного фонаря, чтобы увидеть все, что нужно. Белый прожектор я оставляю патологоанатомам. Тяжелые шторы плотно задернуты. Там, за окном, я оставил жизнь – кто-то куда-то спешит, кого-то убивают, кто-то трахается, кто-то рожает нового человека, кому-то не хватает зарядки смартфона, кто-то опоздал на работу, а кто-то сошел с дистанции – больше не видит, не слышит, не чувствует. А по эту сторону шторы – только полумрак студии, Элис на синем бархате, мой мольберт – единственное ярко освещенное пятно, масляный запах и едкие нотки растворителя, тихая, почти неуловимая, музыка Фрэнка Синатры. Элис пахнет растворителем, и это лучше любых духов, которые я мог бы ей подарить – ведь когда я снова и снова пишу ее, это сближает нас больше, чем секс, хотя почти каждый сеанс позирования заканчивается тем, что она встает, по-кошачьи потягиваясь, кладет руку мне на плечо и увлекает на диван, на кресло, а то и просто на пол, тут же, у мольберта. Я написал уже 14 или 15 ее портретов, а Элис сама сплела кисти для штор – ей хочется занять чем-то руки во время долгих сеансов позирования. Иногда она занимает руки иным – начинает поглаживать свои полные, бледные бедра, круговыми движениями, пока не доходит до розоватых складок, похожих на незаживающую мокнущую рану. Тонкие пальцы Элис проникают в эту рану, и когда она стонет и изгибает тело, мне кажется, что это – от боли. Возбуждение может охватить меня в любой момент, лишь только я брошу неосторожный взгляд на два ее пальца с коротко обрезанными ногтями и вспомню ее открытую, пульсирующую рану, жаждущую, чтобы ее чем-то наполнили. Но сейчас я слышал лишь редкое перелистывание страниц – Элис читала вслух мой первый рассказ, который еще не видел никто, кроме нее. Она так часто обнажала для меня свое тело – настало и мое время обнажить перед ней то, что так тяготило меня. Ужасно непривычно слышать, как читают твое собственное произведение – я испытывал чувство, будто прилюдно обнажился, и с трудом мог сосредоточиться на работе. «Не смотря на нервный, дерганый сон, я проснулся с почти позабытым чувством легкости и какой-то романтической вседозволенности. Точно был не скрывающимся убийцей на потертой «девятке», а богатым бездельником, едущим на Флоридское побережье в спортивной машине с откидным верхом. Именно этого мне сейчас и хотелось – бездумного наматывания километров: без цели, без планов, без сомнений. С трудом я заставил себя вернуться к трезвому мышлению. Машина. Да, мне удалось с помощью странного ночного гостя забрать ее со стоянки и выехать из города, но следовать на ней дальше становилось слишком опасно. Наверняка у полиции есть номер. В то же время, бросать ее здесь я не хотел. И, после некоторого раздумья решил проехать пару-тройку километров, умышленно разбить «девятку» об отбойник, и попросить подвезти первого же неравнодушного водителя. А дальше можно заставить его ехать куда угодно – пистолет при мне. Дальнобойщики толпились возле кафе, потягивая носами, как охотничьи собаки – на мангале жарились шашлыки. Стоит выпить кофе и ехать. Не скрою, настроение у меня вмиг стало паршивым – машину было жаль до слез. В туалете кафе я перезарядил пистолет. Казалось, что за несколько минут, проведенных там, моя одежда и волосы пропитались тошнотворным запахом общественного сортира. Сонная официантка сварила мне кофе. Я устроился за столиком напротив окна… и резко сжал кулак, смяв бумажный стаканчик и ошпарив руку. С трудом сдержал крик, получилось шипение, похожее на то, которое издает рассерженный кот. К кафе подъезжала полицейская машина. Паника была настолько сильной, что я почти не чувствовал боли в обожженной руке. Я нащупал стальную прохладу в кармане. Удерживая в заложниках эту спящую красавицу, пожалуй, можно прорваться к машине. «Девятка» уступает полицейскому «Форду», а потому девушка поедет со мной. Тогда они не осмелятся стрелять! Я двинулся к стойке. - Вы пролили кофе? – меланхолично произнесла официантка – Хотите еще чашку? В кафе вошел тощий молодой патрульный. Один? Его лицо не выражало ни малейшего беспокойства. На меня он даже не глянул. - Черный кофе без сахара, пожалуйста. - Одну минуту – девушка подала мне стакан и сдачу, и переключилась на нового посетителя. Невероятно! Учитывая то, что я сотворил, они должны проверять документы у всех парней моего возраста. Я, обжигаясь, пил, отвернувшись к стене, и надеялся лишь на то, что напарник беспечного полицейского не заметит мою машину, а заметив – не вспомнит ее номер и не свяжет его с убийцей. Знаете, после того, как мне удалось уйти из кафе, не преследуемому полицией, я почти поверил, что все обойдется и на этот раз. Не смотря на все произошедшие с моим рассудком перемены, я оставался все тем же неприспособленным к жизни доверчивым ублюдком. Правая рука распухла от ожога, и я вел машину левой, выбирая место для осуществления своего плана. Не успел. Впереди мерцала огнями машина ДПС. Уже было неважно, остановили они меня случайно, узнали приметы или полицейские из кафе наконец-то среагировали. Выслушав стандартное приветствие сержанта, я сунул руку в карман, будто бы отыскивая документы, и снял ПМ с предохранителя. Я распахнул дверцу, ударив в нее всем туловищем, и почти сразу выстрелил. Сержант упал, судорожно царапая кобуру, и я тут же послал вдогонку вторую пулю. Но тут обожженная кисть подвела меня – пистолет выскользнул. Поднять его я уже не смог – меня отбросило на машину, и на секунду в сознании возник гротескный образ – огромный чугунный шар, которым разрушают стены старых домов. Я упал на колени и локти, чувствуя неживое тепло, исходящее от девятки. Точно под боком у мифического чудовища. Сквозь грязную и спутанную завесу волос я видел его – напарника убитого мной сержанта, стрелявшего из-за машины ДПС. Одновременно с парализующей болью по моему телу разливалась приятная дрожь, поднимаясь к груди, туманя глаза. Точно после бокала хорошего, крепкого алкоголя. Мокрое тепло внизу живота принесло сумасшедшую мысль о том, что я обмочился. Неожиданно вспомнил себя, четырехлетнего, плачущего от досады из-за мокрых штанишек – ведь в таком большом возрасте стыдно быть как младенец, маме наверняка это не понравится. Но рука нащупала только нечто склизко-липкое, что вернуло меня к более свежим, вчерашним воспоминаниям о мертвой улыбающейся кошке. Я перевернулся на спину и замер. От яркого света, казалось, плавились глаза. Будь у меня еще хоть немного сил, я бы выстрелил последний раз в солнце, чтобы снова слиться с первородной темнотой, откуда я когда-то пришел, никем не желанный, никем не понятый» - Я бы выстрелил последний раз в солнце – повторила Элис. Как я любил ее голос! Такой тихий и вкрадчивый. Он часто снился мне, а иногда слова подруги даже звучали в голове, полностью вытесняя мой собственный внутренний монолог. Ее голос советовал, одобрял, критиковал… и приказывал. Она звучно захлопнула тетрадь и встала. - Куда ты? Я еще не закончил. - Мне нужно дошить платье. Ты не забыл про этот завтрашний обед, в честь новой выставки твоего друга? Нет, конечно, я не забыл. Тем более, планировалось что-то серьезнее, чем просто обед по случаю выставки. Элис включила лампу-прожектор и раздвинула шторы, уничтожив ворвавшимся с улицы шумом города мой маленький мир. Застрекотала швейная машинка, по краю стола медленно, дергано, как раздавленная мохнатая гусеница, поползла лента кружев. Платье рисовал я, а шила Элис. Из синего бархата, отрез которого лежал на кресле. С корсетом, кружевом и воздушной юбкой, как у принцесс в детских книжках. Я представил платье другим – оборванным, мокрым, кружева слиплись от грязи и крови - не то жертва маньяка, не то выброшенная на свалку кукла. Отголосок былого великолепия. - Помоги! Я потянул за кончики атласной ленты, затягивая корсет. Когда-то, еще до знакомства со мной, Элис была танцовщицей стриптиза, и грация, казалось, сквозила в каждом движении. Закончив с корсетом, я начал шнуровать ее высокие, до колен, сапоги. Какие же у нее прекрасные ноги, хоть и кажутся чрезмерно мускулистыми. Под струящимся синим бархатом не было никакого белья, и я, не удержавшись, прильнул губами к внутренней стороне бедер, увлекая Элис на кресло. Не смотря на то, что его картины стали хорошо продаваться, мой друг Виктор Тимохин по-прежнему жил в своей тесной квартирке на окраине города. Я заметил, что хозяин изо всех сил пытался придать своему жилищу уют, но получалось все равно плохо. Вездесущий запах краски и растворителя, к которому я и Элис привыкли, заставлял остальных гостей дышать неглубоко. Холсты точно в спешке отодвинуты к стене, одежда хозяина в беспорядке свисает со спинки кресла – тут и рабочий халат, и теплая куртка, и даже почему-то женские колготки. Заметив направление моего взгляда, Виктор смутился, но через секунду вновь надел маску радушного хозяина. - Прекрасная Элис! Я рад, что вы нашли время для скромного художника! А ты – как твои успехи? Я был куда менее востребован, как художник, и мы оба это знали. Последний месяц нам пришлось сильно урезать себя в расходах, тем более, что Элис больше не работала, посвящая свое время лишь мне – вдохновляя, направляя и давая силы, когда я так хотел все бросить. Поэтому я оставил вопрос Тимохина без ответа. - Кто-нибудь еще придет? - Да. Жду Эда и Стаса. Эд обещал привезти все нужное. Ты точно не передумал? - Если бы я передумал – ты не увидел бы нас здесь. Мясо, купленное Виктором в кафе, было жестким и пережаренным. А вот вино – дорогое, вкусное, подаренное ему на какой-то презентации. Но мой бокал не пустел – хотелось сохранить ясную голову в миг своего триумфа. Остальные тоже лишь чуть пригубили. Все знали, что мы собрались здесь не для этого, и нервное напряжение, казалось, было осязаемым. Почему-то я усомнился в Элис. Она обладала должной храбростью, преданностью и самоотверженностью, но именно ее любовь ко мне и страх за мою жизнь могли помешать нам осуществить задуманное. Я ждал что Виктор на правах хозяина наконец перейдет к тому, ради чего он нас собрал. Но он самозабвенно рассказывал о выставке, точно оттягивая время перед серьезным разговором. И когда Элис, извинившись, выскочила покурить не лестницу, я решил, что придется взять дело в свои руки и решительно поднялся. - Вик, прости, что прерываю, но не хочу ходить вокруг да около. Нас четверо – тех, кто решил положить конец всему этому. Тех, кто хочет наконец-то быть услышанными. И тех, кто уверен в том, что единственный достойный акт сюрреализма – это выйти на улицу и наудачу стрелять по толпе. Потому я последний раз спрашиваю – есть те, кто хочет уйти сейчас? Обещаю, никто не будет считать вас трусами и не скажет ни слова. Молчание. Только взгляды друзей устремлены на меня. Виктор в длинном поношенном свитере в красочных пятнах, прожженном у ворота. Тучный Эд с вечным располагающе-дружелюбным выражением лица. Совсем еще зеленый восемнадцатилетний студент Стас – я видел его неуверенность и страх, и ожидал, что сейчас он неловко попрощается и уйдет, согнув спину. И действительно, Стас приподнялся, отставил в сторону бокал, но в последний момент передумал, и снова застыл в ожидании моих дальнейших слов. - Тогда покажи, что ты нам принес, Эд. Его мощное тело склонилось над потертой спортивной сумкой, и на стол легли четыре пистолета – два блестящих от смазки ПМа, малоклиберный спортивный «Марголин» и старый поцарапанный ТТ. - На леди я… э, не планировал. - И не стоит. Элис в этом участвовать не будет. Я и без того изрядно испортил ей жизнь. Надеюсь, вы понимаете значимость нашей акции? Мы – не психопаты, убивающие кого попало. Мы оптимизируем генофонд и напоминаем всем этим – я указал на окно – зомби о подлинной ценности жизни, которую они променяли на бесконечную гонку за деньгами и мнимым успехом. Мы покажем им, что значит подлинный успех – отринуть все моральные нормы и привязанности, и стать, наконец, абсолютно свободными. Разберите стволы. Я сунул за ремень один из «Макаровых», и поцелуем встретил вернувшуюся продрогшую Элис. Ее волосы пахли сигаретным дымом. - Стас, отдай пока «Маргошу». Поведешь машину! - А почему это я? Я тоже участвую наравне со всеми! Пусть Элис сядет за руль. Или вы мне не доверяете, потому что я слишком молод, да? - Ну что ты. Ладно, поведет Элис. Мы устроились в старом «Форде» Виктора, и машина влилась в поток, чтобы остановиться у дверей банка. Я в последний раз проговорил действия каждого. - Не смотрите на количество денег, они нам не нужны. Главное, побольше шума. - Да ладно, все мы знаем, давайте уже начнем – Стас подрагивал от возбуждения и адреналина. - А ты с мелкашкой лучше держись позади всех, понял – прикрикнул на него Виктор. Стас замолк, но было заметно, что плевать ему на замечания Тимохина. Да и вообще на всех нас. Он упивался той властью, что давало ему оружие. Впрочем, мне самому знакомо это чувство. - Элис, не глуши машину и будь наготове – она кивнула. Платье сковывало ее движения, но сменить его на более практичную одежду Элис отказалась наотрез. - Ну, пошли! В банк мы вошли, как обычные посетители, но нервозность Стаса сразу бросалась в глаза. Казалось, он вот-вот начнет подрагивать на месте от возбуждения. Наверное, все же не стоило брать его с собой. Такие юнцы, как он, с легкостью увлекаются любой идеей, и нет более преданных и пылких соратников, но их максимализм и желание отличиться слишком часто могут поставить под удар успех операции. Я озирался в поисках охранника, когда услышал выстрел из «маргоши». Девушка, что еще секунду назад показывала хорошеньким пальчиком, где именно в договоре надо поставить подпись, теперь надрывно кричала, а белая блузка медленно набухала красным. По лицу Стаса катился пот, глаза лихорадочно блестели, дрожащая рука с пистолетом дергалась, выбирая новую цель. Он что-то прокричал, но из-за мгновенно поднявшегося шума я ничего не расслышал. Но зато словно стряхнул с себя оцепенение и превратился из стороннего наблюдателя в активного участника действий. «Макаров» огрызнулся, дергаясь в ладони – и когда я успел его вытащить? Толстый представительный мужчина оседал на пол, но я уже не смотрел в его сторону, перекидывая через стойку рюкзак и командуя побледневшему молодому клерку складывать деньги. Стас запрыгнул на стойку и ходил по ней, как по подиуму, скидывая ногами рекламные проспекты и сумки посетителей. Он не прицельно выстрелил еще несколько раз, но, из-за скученности прижавшихся к стене клиентов, промахнуться ему не удалось. Я опять словно выпал из происходящего, наблюдая, как Виктор выволок из-за банкомата за волосы спрятавшуюся там несуразную девчонку – длинные полосатые гольфы, задравшаяся до пояса коротенькая юбка, джинсовый жилет. Она кричала, и Вик наотмашь ударил ее в лицо рукояткой пистолета. Девушка упала на колени, оставив у него в руке добрый пучок окрашенных в кислотный цвет волос. Виктор отшвырнул ее ногой, и оборвал выстрелом невнятное поскуливание. Неожиданно Стас словно запнулся и неуклюже упал со стойки. Я подбежал к нему и заметил, что из-под тонких, прижатых к груди пальцев проступает кровь. А через долю секунды из стены за моей спиной с грохотом вылетел кусок штукатурки, оседая пылью на побледневшем лице Стаса. Я откатился за диван для посетителей, направив пистолет в сторону выстрела, совершенно не понимающий, что произошло. И едва не убил подбежавшего Эда. - Это охранник! Охранник, сука! Я не знаю, откуда он вышел! Я его замочил! Он ранил тебя? Я кивнул в сторону Стаса. На зубах скрипела цементная пыль. Время будто замедлилось, а шум слился в непрерывный гул. - Уходим! – тяжело дышащий Виктор приподнял меня за плечи и поставил на ноги. Я чуть не забыл рюкзак с деньгами – он жег руки, напоминая, что мы заигрались. Между Эдом и Виктором болталось безвольное худое тело Стаса. Я прикрывал, пока их фигуры не скрыла матовая дверь. Подобрал с пола «Марголин» и сунул за ремень. - На пол все! Лежите, пока я не уйду, иначе вернусь и развешу ваши кишки, как гирлянды! Элис рванула машину с места так резко, что я едва не вылетел в приоткрытую дверь. Она быстро свернула с забитого транспортом шоссе, и какими-то дворами мы приехали на территорию заброшенных складов. Только тогда я наконец перевел дух. Все тело подрагивало от азарта схватки и опасности. Прежние события моей жизни отступили во мрак незначительности – моя мастерская, знакомство с Элис, даже наш с ней секс были теперь отголосками забытых снов. В реальности не было ничего, кроме крови на кафельном полу банка и лежащего у меня на коленях рюкзака, доверху набитого банкнотами. Я обернулся. Стас сидел, запрокинув голову, между Виктором и Эдом. От воротника его летней рубашки до псевдокожаного ремня джинсов все набухло от крови. - Твою ж мать… Вышли все! Освободив заднее сидение, я осторожно уложил парня. Грудь судорожно опускалась и поднималась, он никак не мог сфокусировать на мне взгляд, но пытался настойчиво что-то произнести. - Лежи спокойно и не пытайся говорить, Стас. Мы тебе поможем, слышишь? Я прикрыл его своей курткой и осторожно захлопнул дверь машины. Теперь Элис. Я ожидал слез или истерики, но она держалась отстраненно-холодно. Только руль сжимала так сильно, что побелели костяшки. Я поцеловал ее, чувствуя губами напряженные мышцы шеи. - Отлично, отлично моя милая. Они не найдут нас теперь. Виктор ковырял ногой землю, не смотря мне в глаза. - Мы должны отвезти его в больницу – сказал он. - С ума сошел? Мы ограбили банк, если ты забыл. - И что тогда, оставить его здесь умирать?! – Эд неумело, как женщина, ударил меня раскрытой ладонью по лицу. И тут же отступил, увидев направленный в грудь пистолет. - Теперь слушайте меня, оба. Мальчишка решился на это сам. Никто его не тащил. Убивал он тоже без нашей подсказки. И куражился, прыгая по стойке, разве ты не видел, Эд? Мы все знаем, на что пошли. И, на минуточку, никого из нас не будет в живых к сегодняшнему вечеру. Если ты, конечно, не хочешь всю оставшуюся жизнь просидеть в клетке. - И что будем делать теперь? - Оставим его в машине. Поверь, он умрет в любом случае – ты видел, сколько там крови? А мы вернемся в город и там доделаем все остальное. Скажу вам сразу, парни – поздно менять свое решение – либо вы идете со мной, либо остаетесь с ним в машине. Мертвые. Сердце колотилось, я ожидал сопротивления, вооруженного противостояния, но оказалось, все же взял верный тон. Я разделил деньги – каждый набил себя карманы бумажками, а Элис засунула банкноты за кружево корсета. В последний раз я взглянул на заднее сидение. Губы с запекшейся кровью пронзительно улыбались, но грудь под моей курткой уже не поднималась в такт дыханию. Я, стараясь не испачкаться, прижал пальцы к шее Стаса. Первый из «Истинных Сюрреалистов» был мертв. Нас снова окружила грязь города. Мы были здесь как дома – плоть от плоти, порождения смога, токсичных выбросов и грязных водоемов. Четверо, на короткий срок сумевших внести смятение в стан биороботов, уже готовые добровольно предстать на алтаре пресыщенности, принеся себя в жертву во имя тухлой стабильности породившего нас болота. Мы двигались хаотично, но в то же время, целеустремленно. Мы не обсуждали план дальнейших действий, но все равно, не сговариваясь, окольными путями приближались к тому самому банку. Толпа кружила и влекла нас за собой, как сброшенный в сточную канаву мусор. Если бы они знали, что мы совершили, то в панике разбежались бы. Но это угадал один лишь просящий мелочи бомж, отшатнувшись от моей руки с зажатыми купюрами – на тыльной сторон ладони засохла кровь Стаса, а может, и не только его. Увидев неоновую вывеску на входе банка, я выхватил из карманов оставшиеся деньги и начал разбрасывать их. Мы приближались к толпе, собравшейся, чтобы урвать кусочек сенсации, а за нами веером рассыпались брошенные банкноты, падая в грязь под ногами прохожих. Почему-то никто не пытался их подбирать – наконец-то я увидел на лицах то выражение, которого так ждал с момента, когда распахнул стеклянную дверь банка – страх, смешанный с покорностью, и – я мог бы поклясться – с неосознанным восхищением. Ближе. Тревожные сине-красные блики от мигалок спецмашин. Гул людского моря. Чьи-то истерические крики, почти заглушаемые толпой. Рука скользнула в карман, лаская холодный метал. Я вытащил обойму и выбросил на землю вместе с оставшимся в стволе патроном. Рывком оборвал пуговицы на рубашке – холодный ветер успокоил раздраженную, саднящую кожу на месте татуировки с изображением мишени, которую мне сделал вчера после ужина Виктор. Зажав в кулаках по пачке банкнот, я поднял руки. Укрытый курткой с чужого плеча парень, в котором я узнал того самого клерка, наполнявшего рюкзак, протянул в мою сторону руку в каком-то детском жесте. А вслед за ним, как мне показалось, сотни глаз посмотрели на меня. Я был в центре событий. Я был музыкантом перед рукоплещущей толпой. Я был Учителем, Мессией, Верховным Жрецом, приобщающим простых смертных к тайнам мироздания. - Эй! Вы знаете, кто это сделал? Я! Берите, ну же! – взмах руками, точно попытка взлететь, денежное облако вокруг меня. - Не хотите денег? Попробуйте это! – и я выхватил пистолет, направляя его в толпу. Из всех обращенных на меня глаз теперь я видел только эти – узкие, черные, похожие на заполненные водой скальные разломы в прорезях маски – глаза омоновца, первым среагировавшего на мой жест и открывшего огонь. Я зажал рану рукой, ощущая пульсацию. И это все? Я разочарован. Полет пули, как в замедленной съемке, ее гипнотизирующий тихий свист, в какой-то момент становящийся таким успокаивающим и убаюкивающим, что ты готов отдать все на свете, лишь бы слышать его вечно, рассекаемый воздух, сверкающий на солнце холодный свинец… Мысль о его прохладе возбудила меня, еще немного, и мы станем одним целым, он сможет остудить мою кровь и она перестанет жечь меня изнутри. Я улыбнулся, замер, в предвкушении и позволил ей войти. Еще немного, ну же! Неужели все? Слезы стекают по раскрасневшимся щекам со следами мазута, я готов выть от досады и кататься по земле. Ни ослепительных вспышек света, ни адских мук, ни вырвавшихся наружу кипящих кровяных фонтанов, сжигающих все вокруг. Лишь ноющая тошнотворная боль, и противно-теплая рана, с сочащейся оттуда вязкой жидкостью, которую я брезгливо стирал ладонью, как прыщавый школьник пубертатного возраста стирает с клавиатуры последствия игры своих гормонов, заслышав шаги в коридоре. Я разочарован, окончательно разочарован. Толчки под ладонью сделались еще сильнее, появился какой-то странный звук, может это кровь начала пениться? Я убрал руку и заглянул в рану. О, что за вид мне открылся! Тысячи Вселенных в сиянии мириадов звезд плавно перетекали одна в другую. Планеты выстроились, чтобы поприветствовать меня. Странный звук становился все сильнее и я смог угадать в нем хоровое пение. Мать как-то раз водила меня в филармонию слушать хор. От его безликих исполнителей во фраках и бабочках я устал почти сразу и еле дождался конца. Она обвинила меня в безвкусии, называя их пение божественным. Да имела ли она представление о чем либо божественном? Был ли хоть один человек, которому удалось достичь подобного мне озарения и осознать, что божественное – это не удушливый запах ладана и мерцающие в полумраке храма расписанные доски, а эта открывшаяся мне бесконечная мелодия фрактала, состоящего из зарождающихся и умирающих вселенных? Прислушавшись, я понял, что звучали гимны в мою честь, а сквозь застилающую взгляд мутную дымку рассмотрел, что пели их люди в каждой из этих Вселенных. Тысячи, они казались мне маленькими, будто муравьи. Каждый из этих малюток безумно жаждал заполучить хоть какую-то часть моего внимания. Они возносили мне хвалу. Я мог сейчас уничтожить Вселенную, в которой они жили одним движением ногтя, но даже такое действие они восприняли бы как счастье и величайшую милость, просто потому что оно исходило от меня. Они смеялись, рыдали слезами счастья, вопили от восторга и умоляли взглянуть на них еще раз. «Спускайся к нам, владыка, - кричали они. - Мы воздадим тебе почести и возольем к твоим ногам елей. Воздух наполнится запахами благовоний и жертвенная кровь прольется на алтаре в твою честь. Спускайся же к нам, и мы пойдем за тобой. Не оставляй нас и мы будем твоими рабами. Будь с нами всегда или убей». Я хотел к ним. Ловить их взгляды, почувствовать на себе их руки, еще сильнее ощутить их энергию. В далеком детстве я купил себе золотую рыбку и назвал ее Зеной , держать других животных мне не разрешали, а я так хотел быть хотя бы для кого-то всем. Все время пока она жила у меня, я был для нее лишь субстратом, почвой, которая так необходима нам для жизни, но которая не вызывает у нас никаких чувств. Не многие из нас опустятся на колени, чтобы поцеловать землю и возблагодарить ее за все то, что мы от нее получаем, но если она истощается, мы ощущаем все тяготы жизни от этого. Моя рыбка не выжила бы, не подсыпай я ей корм, но всякий раз когда я подходил к ее аквариуму, она пряталась под корягой, испуганно пялясь оттуда своими глупыми рыбьими глазами, не выплывая, пока не отойду. И вот теперь я стал всем для этих людей, они доверяли мне, они протягивали ко мне руки, они позволяли управлять каждым ударом своих сердец. Рана была слишком узка и я раздвинул ее края, чтобы попасть к ним. Ощущение боли смешалось с каким-то еще, я не мог понять, что это за ощущение, но мне захотелось повторить его. Проделывая те же движения пальцами, я смог бы почувствовать это еще много раз, отверстие постепенно расширится, и я прыгну туда, к своим последователям, где буду по-настоящему нужен. Кровь сочилась все сильнее, она стекала по моим ногам. Под ними образовались реки глубокого темно-красного цвета. Самого красивого цвета на свете. Там неспешно плыли драккары с ощерившимися звериными мордами и благородными ликами дев на деревянных носах. С них доносились хвалебные песни в мою честь. По берегам рек ко мне устремились толпы. Успевшие прорваться вперед осыпали градом поцелуев мои ступни, жадно хватая ртами кровь, стремясь причаститься ею, некоторые купали в ней своих детей, кого-то сбивали ее потоки, и они не удерживались на ногах и плыли дальше, борясь с течением, иные выбивались из сил, захлебывались и тонули, а их сменяли другие. Пение становилось все громче, новое ощущение повторилось, и я увеличил темп пальцев внутри раны. Желание прыгнуть туда стало еще нестерпимее, я чувствовал его где-то внизу живота. Как тепло и влажно. Жизнь может быть такой великолепной! Рана распахнулась еще сильнее, новые потоки унесли часть толпы, оставшаяся часть, по-прежнему бесчисленная, возликовала было, но тут же сникла. Что-то заставило ее расступиться. «Дорогу Светлой»,- смог различить я едва слышный писк. Люди повалились на землю. Я расслышал еще какой-то писк, очевидно, последний предсмертный крик задавленных возбужденной толпой. Умирающие тоже были счастливы. Они были счастливы умереть здесь, подле меня. Когда-то я радовался своей редкой удачной шутке, которую смогли оценить в компании. Глупец! Мог ли я тогда знать, что обрету соратников, для которых одна мысль о моем взгляде, случайно остановившемся на них, уже была высшей формой наслаждения? Почему же они теперь расступились, когда я уже поверил им? Кто эта Светлая, возомнившая, что способна отнять их у меня? Пусть же идет сюда, и я укажу ей место у моих ног, а заодно у меня останутся силы, чтобы покарать этих людишек, посмевших заставить меня поверить в них, для которых, как выяснилось, существовал еще кто-то кроме меня. Послышался странно знакомый шорох. Я развернулся, случайно раздавив часть копошащейся под ногами массы, готовый сражаться, и тут же меня бросило в дрожь. Над местом слияния рек, порожденных моей раной, нагнулась фигура, окруженная серебристым свечением. Зачерпнула тяжелым кубком буро-красную жидкость, откинула с лица растрепавшиеся светлые пряди и приникла губами к холодному медному краю чаши. Грязь запеклась на бледной щеке, казавшейся в таком свете инфернальной, босые ноги стерлись в кровь. От платья остались одни лохмотья, с трудом прикрывавшие тело, но сохранившие цвет. Здесь кровь и грязь были бессильны. Синий бархат был прекрасен, как ночь моего триумфа. Я глядел на нее и мне хотелось броситься к ней, вручить ей нож, чтобы она искромсала им мое лицо, разрезала всю кожу на тонкие полосы, вытянула из под нее жилы и привязала ими меня к себе навсегда, а затем, разрубив мне грудную клетку, добралась до сердца и съела его, а кровь стекала бы по губам на ее грудь. Допив, девушка швырнула кубок в толпу. Послышались крики и хруст ломающихся костей. Оставшиеся целыми последователи схватились друг с другом за право прикоснуться к новой святыне. Элис шла ко мне, чтобы раствориться в эпицентре зарождения новых вселенных. Не произнося ни слова, она опустилась на колени, погрузив язык в рану, и это было сравнимо со вспышкой сверхновой. Вселенные дрогнули и застонали, внутри меня зарождалось теперь место для двоих, у меня изо рта вырвался крик новых миров и эхом отдался в небе. На какой-то миг я перестал осознавать происходящее и эйфория поглотила меня полностью. Я пришел в себя – что-то жарко давило мне на грудь. Этой ночью великих свершений я совсем забыл, что в мире есть солнце. А оно меж тем взошло над облаками и узрев нашу гармонию возжелало того же и теперь тряслось в небе от вожделения, причиняя мне боль. Слезы застилают мне глаза, оно жжет меня, реки крови отражают его и так нестерпимо блестят. Больно. Светлая, как мне нужна сейчас ты, твой успокаивающий холод, твое роковое безумие и преданность. Приложись снова к этому кровавому источнику, облегчи мою боль, опустись ниже и подари мне еще немного экстаза. Еще, еще немного, я хочу трахнуть весь мир, всю чертову планету и ее население. Земля трясется в агонии, все рушится, но все живое испытывает нереальные ощущения перерождения, горящая лава наполняет все вокруг, все горит, все должно гореть огнем. Мое сердце, сердце каждой букашки тоже охвачено пламенем. Мои последователи в отчаянии карабкаются наверх по моей одежде, а я красиво проламываю себе череп, создавая для них теплое пристанище. Я больше не принадлежу земле, мой фаллос уперся в небесную твердь на нем она и держится. Вселенная стонет от наслаждения болью, черные дыры космоса разрываются моим членом, изрыгая из себя бурую кровь, сперма наполняет лунные кратеры... Больно! Солнце, враг мой, продолжает мучить меня, ему в удовольствие жечь, заставляя опуститься на колени... Оно увидело рану и теперь возбуждено еще больше. Что оно возомнило о себе, кто дал ему право подглядывать за мной в такой момент? Я взорву его, уничтожу прямо сейчас. Или нет, пусть оно, пусть вся вселенная видит мое возвышение и преклонится пред моим величием! Глубже,глубже! Аааа! Язык Элис одновременно убивал меня и возвращал к новой жизни, как Феникса. Ха-ха, эй, солнышко, хочешь испытать с нами кайф перед окончательной смертью и превращением в звездную пыль? Элис, давай же, моя светлая королева, моя порочная сучка, моя повелительница, моя рабыня! Семя вырвалось в небо, ошпарив омерзительную морду солнца, заставив его корчиться от боли и умирать в медленной пытке. Теперь нам не придется прятаться, Элис, солнце не станет больше на нас смотреть, ничто и никто не помешает. Солнце дернулось пару раз и погасло. Проход расширился, и мы, взявшись за руки, прыгнули к новым мирам, уже истосковавшимся по нам.