Сдохни!

Райский Блюз. Мария Граф. СДОХНИ! ЧАСТЬ 1 ДНЕВНИК Я знаю, что вы скажете, когда будете обсуждать всю эту историю: "Во всем виноваты компьютерные игры". Но, как это ни забавно, я никогда ими не увлекался. Свой компьютер у меня появился поздно, классе в восьмом, а детство прошло без всяких там электронных гаджетов. Только из любопытства я скачал циничный «Postal 2», выигрышно смотревшийся на фоне примитивных "бродилок". Прошел его полностью, и стал настоящим экспертом, знающим обо всех "пасхалках" и тайниках создателей. При всей кажущейся простоте, сюжет меня увлек: персонаж с незамысловатым именем "Чувак", проживал веселую недельку в городе «Парадайз», попутно уничтожая его жителей самыми разными способами. Вскоре я к этому делу полностью охладел, изредка поигрывая ради ностальгии. У моих заграничных, если так можно выразиться, соратников, полиция не в последнюю очередь изымала компьютер, изучала его содержимое, а общественность выносила вердикт: «Во всем виноваты жестокие игры!». Потому хочу сказать сразу - старый добрый "Постал" повлиял на то, что со мной произошло, не больше чем Папа Римский или засуха в Зимбабве. Ведь не в играх все-таки дело. А во мне. А я пропустил момент, когда мое искореженное подсознание стало подавать первые «звоночки». Хотя со стороны это именно так и выглядит - как короткое замыкание. Но на самом деле, все иначе. Нельзя просто взять и сойти с ума за один день. Думаю, вы не раз слышали о подобном. Вполне веселый человек приходит домой после торжества и вышибает себе мозги в пустой комнате. Тихая, скромная женщина наряжает детей и выбрасывает их с балкона, а следом прыгает сама. Парень убивает придравшегося к нему гопника и идет дальше, безразличный как к судьбе жертвы, так и к своей собственной. Для меня подобные происшествия всегда были чем-то вроде рассказов о чужих похоронах – ты прекрасно знаешь, что тоже смертен, но в глубине души все равно уверен в собственной исключительности. Смерть или сумасшествие всегда происходят с кем то другим. Не с тобой. У меня очень мало времени. А может, вообще нет. И события самых насыщенных дней моей жизни я почему-то помню не четко. Путаюсь во времени и деталях. Кое-что мне вообще кажется нереальным, как старый, практически забытый фильм. Ну, или сон. Я буду описывать все максимально подробно, хотя могу кое-что и упустить, или наоборот, приукрасить. Единственное, в чем ни капли не сомневаюсь – мои чувства и ощущения, когда я убивал. Да, я убил их всех, всех, кого хотел, и готов поклясться на Библии, на Коране, да хоть на учебнике по сопромату – я сделал это вполне осознанно. Взвешенно, если хотите. Это даже не записки студента четвертого курса Максима Казанцева в тетради с ненужным больше конспектом. А дневник массового убийцы, который будут перечитывать, изучать, а возможно даже опубликуют. Я стану знаменитым, жаль, скорее всего, посмертно. Но не думайте, что я сделал это ради популярности. Если уж на то пошло, я бы лучше выкрасил свои яйца, а член намазал бы глазурью, как пасхальный кулич, и прошелся бы по городу в час пик. Это привлекло бы внимание, пусть и на пару часов максимум. Но убивать ради известности – удел слабаков. А я никогда не был нытиком. Погруженным в самокопание застенчивым неудачником – вполне возможно. Но не слюнявым нытиком. И если кто-то будет утверждать, что я – истеричный подросток, в руки которому угодила опасная игрушка – не верьте этому. Я еще не перешел к сути дела, но уже устал от писанины. Пора. Теперь слушайте меня! Даты ставлю лишь потому, что так мне проще восстановить в голове общую картину, но на самом деле они не играют особой роли. 29 мая. Меня отчислили за неделю до выпускного. Да, в то время, когда одногруппницы были заняты выбором платьев, а парни закупались выпивкой впрок – я сидел в кабинете нашего психолога, и слушал, как скрипит от ветра старая рама. Этот звук так изводил меня, что казалось, еще секунда – и я разобью нахрен это окно стулом. Удар – и вылетает стекло, летний ветер врывается в пропахший старыми бумагами и затхлостью кабинет. Еще удар – и накрашенные ярко-розовой помадой тонкие губы старухи-психолога изгибаются в гримасе боли… Я вздрогнул и уставился в стену. Не думай об этом, не думай! О чем-нибудь другом! О прыжке с парашютом, о чувстве полета, об ошеломляющей, эйфорической свободе! Но почему-то единственные хорошие воспоминания сейчас были бледными и не давали погрузиться в них, как прежде. - … Это ведь не так, Максим? - А? Что? - Ты что-то принимаешь? Какие-нибудь наркотики? Ты выглядишь… больным. Я и без нее это знал. Последний месяц я выглядел, как человек, давно и прочно сидящий на игле… или как умирающий от продолжительной тяжелой болезни. Гаишники, проверяющие у меня документы, постоянно заставляли меня дуть в трубку, а один раз даже отвезли проходить тест на наркотики. - Покажи руки! – уже прямо потребовала она. Я закатал рукава рубашки. Никаких следов. Если бы все было так просто! Если бы я был уверен, что наркота хотя бы на время принесет мне облегчение – я спустил бы все оставшиеся деньги на героин и колеса. Продал бы свою машину ради кайфа. Но я-то заранее знал, что все это бесполезно. Любой наркотик слишком слаб. - Что с тобой произошло? Ты учился без проблем все четыре года. Никаких задолженностей, блестящее прохождение практики. Тебя никогда не видели пьяным. Что-то в семье? Или с девушкой? Ситуацию в моей семье нельзя было назвать по настоящему проблемной – но сейчас, в нынешнем состоянии, ворчание матери о том, что я трачу слишком много денег на машину, не обдумываю своих поступков, не хочу ничего планировать, часто доводило меня до истерики. А я уже упоминал о том, что у меня была машина? Старая, постоянно требующая ремонта «девятка». Но я неимоверно гордился – она была моей первой крупной покупкой на самостоятельно заработанные деньги. Моей единственной сбывшейся мечтой. И одним из главных объектов ненависти матери – как напоминание о моей свободе, о возможности принимать решения и жить без ее опеки. С девушкой? У меня не было каких-то долговременных отношений. На девушек я производил впечатление не задумчивого мечтателя, а скучного зануды. И не стремился как-то это опровергнуть. Мне в последнее время было вообще скучно с ними общаться. Да и с людьми в целом. Даже в интернете. Мне нечего было сказать, я ловил себя на мысли – зачем надоедать людям, которые поддерживают разговор с тобой лишь из чувства такта. Или от скуки на рабочем месте, например. - Максим! Почему ты не отвечаешь? Ты не слышишь меня? Не хочешь говорить? - Я слушаю… - Всего два экзамена. У одного преподавателя. И почему ты не можешь выучить, это так сложно? Или ты не хочешь? Этим «одним» был Долохов. До ужаса принципиальный мужик, не берущий взяток. Отправляющий на постоянные пересдачи за плохое знание его предмета. Можно было, конечно, брать его измором, приходить снова и снова, и наконец получить свои «заслуженные» тройки... Но у меня абсолютно не было сил. Я чувствовал себя разряженным аккумулятором, или обезлюдевшим домом. Простой разговор выматывал меня, как многокилометровый кросс. Мне стало лень даже ежедневно ходить в душ, и волосы (длинные, до плеч, «рок-н-ролльные волосы», как говорила моя одногруппница), свисали сальными прядями. - Когда у тебя следующая пересдача? - старческий голос упорно вторгался в сознание, как звонок будильника в утреннюю дремоту. Мне хотелось лишь выключить… выключить… - …Послезавтра. - Ну так что, Максим? Постараешься все исправить? Подготовься, и покончи уже с этим. - Постараюсь. У меня есть еще два дня. Тогда я пойду? Учить… - каждое слово – как гиря, которую надо перенести на другое место, а зачем, объяснил бы кто… Это потому, что я говорю одно, а подразумеваю другое, и мне надо очень сильно постараться, чтобы сейчас себя не выдать. Но за меня уже все сказала эта старуха. Подготовиться, и покончить со всем этим, да. Надоело. Устал. Как-то совершенно незаметно я проскочил свою «точку невозврата» - момент, когда уже нельзя повернуть назад, и остается только продолжать движение. Я сам не знал, к чему и зачем я двигаюсь. Все окружающее было безразлично. Я смотрел, и не мог понять – что от меня нужно всем этим людям? Почему бы им не оставить меня в покое, чтобы я мог заснуть на день, на неделю, на месяц – и проснуться другим, нормальным девятнадцатилетним парнем, еще только приоткрывающим двери взрослой жизни, и думающим, что весь мир создан лишь для него и умрет вместе с ним. А еще два дня назад я купил "Макаров" у какого-то цыгана на рынке, истратив почти все деньги. Сам не знаю, зачем я это сделал. Для красивого самоубийства? Нет, вот склонности пафосным киношным методам у меня никогда не было. Почти детское желание иметь пистолет? Но у меня уже давно нет никаких порывов и желаний. Стремление круто выглядеть? Вот это совсем нелепо, мне плевать, как я выгляжу, да с такими-то потухшими глазами и дергаными движениями крутости мне не добавит даже гранатомет на плече. Надо признать – уже тогда в моей голове начал формироваться Замысел. И то, что я в итоге совершил, не было спонтанной, истеричной выходкой. Впрочем, я уже это, кажется, упоминал? Да, я убивал не из желания популярности, но эти убийства были актом моей самореализации, моей блестяще сыгранной ролью, моментом, в котором я наиболее полно проявил свою личность. О да, тогда я выложился полностью. Не все из нас пришли в мир для гениальных свершений, или даже просто для обычной жизни. Некоторые служат лишь для того, чтобы вы не расслаблялись. Помните о том, что парень за соседним столом, с которым вы работаете вместе уже не первый год, может просто встать и убить вас, даже понять не успеете, почему и за что – и выражение его лица будет безучастным, как будто бы он просто сварил себе кофе. Вы никогда не сможете понять, что движет такими людьми, но их прекрасно понимаю я. Поэтому не удивлюсь, если вы не станете дочитывать эти записи, а вернетесь к своей жизни, в которой убийства, смерть, сумасшествия – это всегда то, что бывает с другими. 30 мая. Я убиваю! Мой единственный сосед Сашка уже сдал сессию, и уехал домой до госэкзаменов. И я радовался пустой комнате и одиночеству. Мне не нужно было поддерживать болтовню ни о чем, изображать заинтересованность. Слушал музыку, и незаметно для себя заснул. Приснилось, что я сделал крылья из реек, палок, старых обоев и кусков одежды. Взлетел, но зацепился за высоковольтный провод, и крылья сразу вспыхнули. Я падал в огне и дыму, и падение было длиннее полета – вниз-вниз-вниз, пока я не провалился в колодец времени, заполненный костями людей и животных. Черепа ухмылялись мне, их желтые зубы сжимали косяки, сладковатый дым заполнял все вокруг. С моих рук стекала похожая на слизь плоть, тело быстро превращалось в скелет, я пытался закричать, но голосовые связки уже сгнили… Окружающие меня груды костей внезапно пришли в движение, наползали с неотвратимостью снежной лавины, и гремели, как пустые мусорные контейнеры. Я проснулся. Но грохот из сна не прекратился. Стучали в дверь - сильно, властно, не сомневаясь в том, что в итоге их все равно впустят. Так могут стучать только начальство или менты. Но травку я давно бросил, других грешков за мной не водилось – ментов можно было не опасаться. В комнату вошли Инна, начальница моего отделения, Алексей Алексеевич, комендант общаги, и Долохов, тот самый принципиальный преподаватель, из-за которого я рисковал вылететь отсюда. Я впустил их, и повернул ключ в замке, но они, поглощенные назревающим скандалом, этого не заметили. - Максим! - завела Инна своим тяжелым, преувеличенно громким и требовательным тоном деловой женщины. Если сравнивать людей с музыкой, то она всегда напоминала бескомпромиссный хэви-метал, только с той разницей, что, в отличие от рока, вызывала у меня раздражение и даже временами приводила в ярость - Все сроки для исправления задолженностей уже прошли. Почему ты не приходишь к Долохову на консультации? Я молчал, тупо смотря на кровать. Потому что там, под подушкой, лежал «Макаров». С досланным в ствол патроном. Обладающий опасной притягательностью оружия. Я вспомнил, как бродил по городу с пистолетом в кармане, чувствуя себя почти богом. Страстно захотелось ощутить в руке его тяжесть, погладить пальцем холодный металл… - Теперь я вынуждена настаивать на твоем отчислении. Мне очень жаль, ты всегда был перспективным студентом, ты... Я повернулся к ней спиной, и включил на ноутбуке музыку. К нему был подключен сабвуфер и колонки, так что крики рок-вокалиста заглушил фразу. Одной рукой я искал в плейлисте нужную песню, погромче, другую сунул под подушку. Пистолет словно бы отозвался рукопожатием. - Максим!... Я резко повернулся. Перехватил «Макаров» двумя руками, как коп из американского фильма. Первый раз я целился в человека, и первый раз осознавал, что его жизнь висит на кончике моего указательного пальца. Раз – и все. В ту секунду я практически испытал оргазм, более того – экстаз, сравнимый с вдохновением у писателя или художника. И нажал на крючок. В какой-то безумной, сюрреалистичной мгновенной галлюцинации мне показалось, что я выстрелил в себя – такая пронзительная белая вспышка взорвалась в голове. Больше никаких эмоций. Я почти не воспринимал случившееся реально, точно опять играл в «Постал», только теперь уже – с полным погружением. Кровь забрызгала стоящего рядом Долохова. Он даже не отреагировал, как и Алексей Алексеевич. Видимо, они до сих пор не могли понять, что все происходящее - реально, а не плод их спятившего воображения. Инна упала – не так медленно и аккуратно, как в дешевых фильмах – шумно отлетела к двери и неловко грохнулась лицом вниз, застыв в нелепой позе. Черная юбка задралась, и я ощутил неясное желание. Скажи мне кто-нибудь раньше, что я смогу вожделеть эту строгую высохшую тетку под сорок – ударил бы его. Тут у меня неожиданно возникло сильное желание что-то сказать – впервые за последние пару месяцев. Я точно стоял на сцене, и армия фанатов внизу ловила каждое мое слово - Не выношу вот таких – и сам удивился неожиданно сильному голосу - таких вот истеричных, крикливых стерв. Да ведь она ни одной своей угрозы толом не могла исполнить. А я вот - смог. Круто, правда? Круче любой дури. Да что уж там, круче, чем с парашютом прыгать. Но вам не понять. Вы же в жизни не пробовали ни того, ни другого, ни третьего, трусы. Я стащил с Сашкиной кровати яркое покрывало, которое купила его дура-мамаша. Все равно оно мне никогда не нравилось. Расстелив его на полу, перевернул тело Инны лицом вверх, и замотал ей голову покрывалом. Кровь, правда, все равно просачивалась. Мне почему-то очень захотелось рассмеяться – ну, понимаете, на лице Инны почти всегда было выражение «Целуйте-меня-в-задницу». А теперь у нее и лица-то толком не было… Вот именно в этот момент, я наверное, по-настоящему сошел с ума – когда стоял над трупом только что убитого мной человека, и изо всех сил старался сдержать смех. Во время всех этих манипуляций я не выпускал пистолет, и даже палец не убрал. Удивительно, что случайно не ранил себя. - На кровать сядьте! - Не надо... стрелять - тихо сказал Долохов. Так не похоже на его уверенный, «ораторский» голос, отточенный на лекциях. Лицо приобрело плаксивое выражение. Этакий престарелый ребенок. Унизительно. Надеюсь, на его месте я вел бы себя более мужественно. Хотя, возможно, это просто лесть самому себе. - Он рехнулся! - прошептал Алексей Алексеевич. - Да! Странно, что вы раньше не замечали, что я «того»! Даже ваш горе-психолог не заметила, может только задавать тупые вопросы и кудахтать. А ведь это вы меня довели, Долохов, своими придирками. И не думайте, что это я убил ее. Вы тоже. Со мной вместе. - И что теперь? будешь требовать миллион рублей и самолет до Лондона? – голос Алексея Алексевича был хоть и негромким, но достаточно твердым. Похоже, он хотел спрятать свой страх, не расклеиваться, как Долохов. - В рублях, пожалуй, маловато... - как будто я уже выдвинул требования и лишь договаривался о цене. В дверь снова постучали. - Заткнулись оба! И сели на кровать! - правой рукой я направлял пистолет в сторону своих гостей, левой чуть приоткрыл дверь, так чтобы была только узкая щель. Это был Вадим, живший в соседней комнате. Из всех парней на этаже он бесил меня больше всех. Своим нытьем и неприспособленностью, своей нудной правильностью и аккуратностью, своим семейным достатком. Маменькин сынок, втиснувший жирный зад в дорогущие джинсы. Когда я увидел его недовольную морду - а она у него вообще редко была довольной, то решил, что убью его тоже. Это решение далось мне легко – Инну я уже застрелил и нисколько не сожалел об этом. - Макс, выключи музыку, она мне мешает! А у меня завтра экзамен! - Экзамена не будет - в училище траур! Заходи! - я втащил его в комнату. - Ты мне рубашку порвал, ты, псих! - заныл он, но увидел пистолет и сразу сник. - Садись! Единственное свободное место на кровати было немного запачкано кровью Инны. Вадим зачарованно, с мистическим ужасом смотрел на ее тело, с прикрытой покрывалом головой. А потом утробно завыл: - Ты что, Макс? Да что же это такое?! Выпусти меня! Выпустиииии! И тут я ударил его в лицо рукояткой пистолета. Качественно и не жалея, лишь бы только вбить ему в глотку этот мерзкий поросячий визг. Передних зубов как не бывало, губа треснула в двух местах, да и носу досталось - из него текла кровь. Вадим завыл, и наконец-то сел на кровать. Алексей Алексеевич задергался. Я направил на него пистолет. - Ничего, передам ему платок. Вот, возьми, и прекрати орать. Невероятно, но Вадим успокоился, только постанывал и шмыгал носом. Вообще, Алексей Алексеевич стал вызывать у меня невольное уважение. Он вел себя так спокойно и хладнокровно. Ну, как в идеале и должен вести себя человек в экстремальной ситуации. Долохов сидел неподвижно, уставившись в стену, точно никак не мог оправиться от шока. Подчиняясь какой-то внезапной догадке, я прижал пальцы к его шее. Теплая, но пульса нет. - Он мертв - таким же бесцветным голосом сказал Алексей Алексеевич - Скорее всего, сердечный приступ. Ты и его убил. - Я не... -Да, ты! - и в его голосе впервые прозвучали эмоции - Ты его до этого довел! Я молча начал стаскивать грузное тело Долохова, чтобы уложить его рядом с Инной. Он был тучным и тяжелым, и пришлось засунуть пистолет за ремень, чтобы не мешал. И в этот момент Алексей Алексеевич прыгнул на меня сверху, и сжал свои тонкие, но цепкие пальцы на горле. Мы катались с ним по полу, как коты, "Макаров" выпал из-за ремня и отлетел. - Что ты ждешь, придурок! Хватай ствол! Бери же ствол! Вот святая наивность - ждать помощи от такого слизняка. Вадим был способен только хлюпать разбитым носом и утирать кровь уже насквозь мокрым платком. Я бы не удивился, если и у него случился сердечный приступ, как у Долохова. Руки Алексея Алексеевича сжимались все сильнее. Я почти не мог дышать. И, вопреки извечному инстинкту всех живых существ, почти смирился с застилающей глаза темнотой. Мой последний рывок был скорее рефлекторным, чем осознанным, но это меня спасло. Под кроватью стояла бутылка пива - там даже еще немного оставалось. Я дотянулся и обрушил ее на голову противника. Тут же его хватка ослабла. Кажется, потерял сознание. Мы лежали рядом, и я все не мог отдышаться. У Вадима было предостаточно времени, чтобы подобрать пистолет и разрядить в меня оставшиеся патроны. Блин, да это могло бы его здорово прославить! Вечный лузер и нытик обезвреживает вооруженного спятившего студента! Получил бы целую колонку в городской газете! Вместо этого он, комкая окровавленный платок, смотрел на происходящее с тупым коровьим выражением лица. Я тяжело встал, поднял пистолет и вернул его за ремень. Вынул из тумбочки веревку - в еще беззаботное время моей учебы на этой веревке мы поднимали в комнату пиво "с воли", чтобы его не отобрали при входе. Алексей Алексеевич застонал и повернулся. Я ударил не слишком сильно, он вот-вот мог прийти в себя. Кровь из разбитой головы уже почти не шла. Усадил его на пол и привязал к спинке кровати. Каким же до предела измотанным, физически и морально, я себя чувствовал! Тут еще и эта музыка, заглушившая шум происходящего, но раздражающая мой больной мозг. Выключил, захлопнул крышку ноутбука и сбросил его на пол. Все равно мне он больше не нужен. Вообще ничего не нужно - ни душевные беседы с "заложниками", ни самолет, ни миллион в любой валюте. Эйфория прошла, и теперь я был совершенно опустошен. Подумал, что именно так должна чувствовать себя женщина после родов. Я тоже породил сам себя, аки христианский бог – старый хорошо учившийся скучный Максим создал нового, способного вершить свою жизнь и без колебаний отбирать чужую. Мне нравилась эта перемена. Я надел кроссовки и куртку, сунул в карман кошелек, документы и ключи от машины. - Пошли, чмо! - Вадима пришлось тащить за шиворот. Казалось, он сейчас потеряет сознание или того хуже, обделается. Но когда мы спустились на первый этаж, где было достаточно много людей, он вырвался и заорал: - Макс! Макс убил всех, помогите, у него пистолет! У него... Первым выстрелом я промахнулся, зато вторая пуля угодила "сыночку" точно в середину спины. Он грузно упал, поскуливая, а на меня уже смотрели десятки глаз: недоверчивых, изумленных, испуганных, и даже - хотя это могло только показаться - сочувствующих. А я в ответ обводил их единственным черным глазом - отверстием в дуле пистолета. В толпе я увидел девчонку. На первом курсе я раскрутил ее на постель, а в итоге... так разволновался, что не смог. А она разболтала об этом своим чертовым подругам, которые еще долго дразнили меня, так, что чуть не отбили охоту вообще встречаться с девушками. Да и отношение к сексу у меня стало другим - никакой магией любви тут и не пахло, я просто получал удовольствие, не слишком заботясь о том, чтобы оно было обоюдным. Смешно, что всего одна девчонка смогла столь серьезно на меня повлиять, но это так. Моя любовь к ней была настолько чистой, насколько вообще это возможно в молодости, и первый секс я воспринимал, как приобщение к таинству. А потому ее смех в тот момент был оскорблением святыни. Изгнанием из рая. Надеюсь, вы смогли меня понять? - Ира, подойди. Она медленно приблизилась. Глаза были полны не страха, а скорее, молчаливого укора. И может быть, легкого стыда. Хотя тот эпизод был для нее малозначимым - к моменту, когда Ира начала со мной встречаться, у нее уже перебывало несколько парней. И в вопросах отношений она была куда опытней, чем я, сопливый романтик с кучей комплексов. Я и стрелял, стрелял в эти укоряющие глаза, не слышал криков окружающих, а по моему лицу текли слезы. Я убивал ее - и жалел. Убивал - и ненавидел себя за это. Именно тогда я в полной мере прочувствовал, что значит разрушить прекрасное и бесценное. Одна пуля в Инну, одна - в Вадима, промах, три в Ирину. Осталось два патрона. И еще восемь - у меня в карманах. Но здесь, в училище, я не собирался больше никого убивать, в отличие от моих западных "коллег", оставивших после себя горы трупов. Я все больше осознавал, что мой рассудок балансировал над пропастью безумия, и спрашивал себя: далеко ли еще до того, чтобы окончательно сойти с ума? Или я уже полностью безумен? Интересно, а что чувствовали те простые американские подростки, убившие своих одноклассников и покончившие с собой, как только начался штурм? Вспомнив о них, я почувствовал себя невероятно одиноким и никчемным. 31, 32, 33 мая. Я не рванул сразу из города. Несколько дней провел на чердаке многоэтажки, буквально на соседней с общежитием улице. Я лежал на забытой строителями грязной куртке и смотрел в плохо оштукатуренную стену, вспоминая сцены из фильмов. Иногда они казались мне столь реалистичными, будто на стену направили проектор. Примерно к концу второго дня жажда стала нестерпимой. Я нашел ведро, до половины наполненное водой с мутными разводами. На донышке была застывшая краска. Я пил с жадностью заблудившегося в пустыне, меня вырвало, потом я снова пил. На этот раз вода осталась в желудке. А ночью пошел дождь. Я выбрался на крышу и скинул с себя всю одежду. До этого я не замечал, насколько грязный. Стоял под ледяными струями, запрокинув голову и открыв рот, утоляя жажду. У дождевых капель привкус бензина. Я не помнил точно, сколько дней прошло. Мобильник я, наверное, разбил о стену или выкинул с крыши, потому что мне позвонила мать. Даже ее голос слышать не хотел. В последнее время она оставляла меня наедине с проблемами. Наедине с бездной, которая в итоге и поглотила мой разум. Я фиксировал последние события в своей тетрадке, подсвечивая брелоком-фонариком. Чтобы не запутаться в хронологии, решил считать, что провел здесь, на чердаке, три дня – с 31 по 33 мая. И вот, с описанием убийств я закончил – прошло так мало времени, а я уже помнил их довольно смутно. Странно – фильмы, которые я смотрел, помнил во всех деталях, а самый насыщенный событиями день моей биографии – размыто и гротескно, как сон. На лист тетради упала тень. Я вздрогнул, выхватывая пистолет из-за ремня. Потому что рядом стоял человек. Фонарик высветил его лицо в мельчайших подробностях. Кожа неестественная, какая-то натянутая, словно резиновая и будто припорошенная серой пылью. Гость улыбнулся – кто-то потянул за невидимые веревочки. У него не получалось нормальной человеческой мимики. Лицо восковой куклы, да и только. Я решил, что он перенес травму или ожог лица – кожу ему пересадили, от уродства спасли, а естественность сохранить не удалось. Тут меня подбросило. Размышляю о лице незнакомца, а ведь он никак не мог попасть сюда через вход на чердак, который я завалил всяким хламом. Значит… только через крышу. Но обычному человеку не подняться по отвесной стене! Я направил на гостя одновременно и фонарик, и пистолет. Непроизвольно отметил и его одежду – черную водолазку и кожаные брюки. - Макс Казанцев – голос у него был под стать лицу – неестественный, точно искаженный каким-то электронным устройством, и невыразительный, без интонации. - Откуда ты знаешь? Нельзя было медлить. Всадить в него пулю, и скинуть с крыши. - Все об этом знают. О том, что ты сделал. Положи ствол, это ни к чему. Я пришел, как друг. Его глубоко посаженные, блестящие, как изюм в тесте, глаза, словно усыпляли меня. Я опустил пистолет, и взял из руки незнакомца сложенную газету. Статья про меня. Там говорилось, что этот толстый боров, Вадим, выжил. Было небольшое интервью с Алексеем Алексеевичем. Между строк мне почудилось его сожаление. О том, что он так и не смог меня остановить. - Нельзя больше здесь оставаться. Тебя найдут – таинственный «друг» протянул свою жуткую, длиннопалую и белесую ладонь прямо к моему лицу. Ключи и техпаспорт от моей машины! - Откуда… - Нет времени разговаривать. Идем. Незнакомец собственноручно освободил выход. Позже мы уже ехали в сторону трассы, ведущей из города. Я почему-то перестал удивляться поведению своего «друга». Он не сказал больше не слова, только менял диски в магнитоле, но в итоге выключил ее. - Почему ты еще жив? – неожиданно спросил он. - В смысле? - В прямом. Дальше что? Ты теперь для всех – спятивший маньяк. Куда ты скроешься, когда у тебя денег – только на бензин? Будешь жить в лесу, как зверь? Ты не сможешь. Так почему ты не застрелился, как те, другие? Те, кому ты неосознанно подражал. Я посмотрел на него. В свете приборов и встречных фар лицо моего странного спутника выглядело совершенно мертвым. Когда он медленно произносил слова, безгубый рот расходился, как края незаживающей раны. Смотреть на это было одновременно отвратительно и притягательно. - Потому что я… - Боишься, правильно. Тебе нужна жизнь, даже такая. Вот если бы это сделал кто-то другой… - Так сделай! – я сорвался на крик, дернулся. Машину повело. Я сунул ему пистолет, но он упал на колени незнакомца. Одно движение – и «Макаров» уже где-то на полу – На самом деле я трус! Трус! Я убил их лишь потому, что ненавидел все это. Не этих людей, а все то, что они делают. Всю ту мышиную возню. Я мог бы убить еще больше, потому что они были для меня никем. А вот… А вот убить того, кто по-настоящему важен, я не могу. И поэтому не могу убить себя. Я нужен сам себе, и больше никому. Знаешь, когда меня будут задерживать, я сделаю все, чтобы они застрелили меня. Потому что сам все равно на это не отважусь, и меня ждет лишь пожизненное существование в одном вольере с таким же психопатом. - Ты опять врешь. Ты все равно до последнего надеешься, что все обойдется. Вспомни, ты ведь всю жизнь бегал от проблем. Так и сейчас. Но теперь, парень, ты слишком сильно взбаламутил воду. - Почему ты не спросишь «Зачем?» - Я и так это знаю. Ты цепляешься за жизнь, которая не имеет для тебя никакой ценности. Просто по привычке, как не хотят выбрасывать старые вещи, потому что привязались к ним, хотя они уже давно бесполезны. Ты не видишь смысла ни в чем, с того момента, как тебе исполнилось пятнадцать. Именно тогда ты умер. Ты уже мертв, и то, что ты так не хочешь обрывать – лишь существование зомби. В подростковом возрасте тебя они пугали – эти одинаковые люди, которые учатся там, куда их отправили родители, чтобы стать тем, кем быть не хотят, женятся потому что так надо и заводят любовниц от невыносимой скуки, хотя каждая новая скучнее предыдущей. Они не могут даже отдыхать – отдыхает лишь их тело, отдыхает и покрывается жиром, а душа, та, которая жила полнокровной жизнью молодости, неожиданно оказывается словно запертой в подвале. Где валяются в грязных коробках прежние чувства этих людей. Первая невзаимная любовь. Восторг по поводу летних каникул. Сладостное ожидание Нового Года. День Рождения, который еще в радость. Первые разочарования, слаще некоторых радостей. Мечты изменить мир, или хотя бы сотворить что-то уникальное, сказать свое слово в этом круговороте лиц и быть услышанным. А над всем этим ненужным и позабытым хламом – искореженная, измученная фигурка того, кого мы привыкли считать своим «я». И ты ведь именно этого всегда боялся. Всеми силами оттягивал свое взросление, романтический мечтатель, мечтательный романтик. Именно осознание того, что ты не сможешь жить так, как мечтал в пятнадцать, и довело тебя. Не тебя одного. Просто в большинстве случаев люди склонны кончать с собой, а не с другими. Они не могут изменить плохую пьесу, поэтому просто встают и уходят из зала. А ты – нет! Ты вскочил на сцену и начал отрывать головы марионеткам. Только это все равно бесполезно. За кулисами есть новые, а зрители не заметят подмены. Все, что ты сделал, не имеет никакого значения. Разве что, для тебя. И конечно, тебе не хватит смелости направить сейчас машину в лоб фуры. Ты просто дурак. Глупый и нелепый. Ты не бунтарь. Ты не сделал этот мир лучше. Даже не попытался. И хуже не сделал. Просто показал всю глубину своего отчаяния, смотреть на которую все равно никому не интересно. - Заткнись! Заткнись, я не хочу тебя слушать больше! - Потому что то, о чем я говорю, настолько разнится с твоими представлениями о мире, что тебе кажется, будто ты сходишь с ума. Но это не так. Твои эмоции – эмоции слепого от рождения, которому даровали зрение, оставив его один на одни с незнакомым и враждебным миром. Он уже тоскует по привычной темноте. Я даровал тебе зрение, и этим тебя проклял. Проще говоря, я тебя использовал, так же, как ты использовал пистолет. Потому тебе сейчас и так паршиво. Ты не хочешь видеть – ведь то, что ты видишь благодаря мне, так прекрасно, или так кошмарно, что лучше было бы всегда оставаться слепым, и не знать, что лежит за пределами твоего восприятия. Теперь ты должен жить с этим знанием, хоть и не долго. Сверни к заправке. Я остановился возле колонки, обошел машину и увидел, как незнакомец поднял с пола пистолет и с улыбкой убрал его в бардачок. Я расплачивался за бензин, рассеяно смотря на губы кассирши. Ее лицо было совсем непримечательным, а рот точно принадлежал совсем другой женщине – страстной, чувственной, откровенной. Губы дрожали до того порочно, до того сладострастно, что мне хотелось до боли целовать их. Или лучше – разбить кастетом. Чтобы лопнули и засочились кровью, чтобы прикрытые ими зубы разлетелись в пыль. Жажда разрушить нечто прекрасное гораздо сильнее, чем желание обладать этим прекрасным. Еще одна истина, появившаяся в моей голове одновременно с приходом странного попутчика. Когда я расплатился и вернулся к машине, человека с резиновым лицом уже не было на переднем сидении. Остался его запах – четко уловимый, но не резкий, тоже какой-то резиновый и пыльный. Так пахнет в давно брошенных домах или в метро. Запах был таким же неестественным, нечеловеческим, как и мой попутчик. Я выкурил две сигареты подряд, прежде чем перестал его ощущать. Ночь я провел на стоянке большегрузов. Мою машину не было видно с трассы из-за огромной фуры, а дальнобойщики мной не интересовались. Перед тем, как лечь спать, я пошел отлить, и наступил правой ногой во что-то вязкое. Посветил фонариком (свет был еле виден, садились батарейки) – это оказалась полусгнившая дохлая кошка. Она смотрела на меня пустыми глазницами и улыбалась. Я не смог выдавить не капли, как ни старался.