31 октября. Вечер.
30 октября 2015 г., 21:40
— А где… труп?
— Его убрали, — он перешагнул через сваленные комом вещи у входа в комнату. В его безразличном голосе читалось сомнение, — кажется.
Малфой взглянул на своё жилище глазами постороннего человека, ему не принесло это никакого удовольствия, но и стыда он не почувствовал. Он вёл эту девушку к себе домой, думая о стыде в последнюю очередь.
— Как здесь… эм, своеобразно, — меланхолично заметила Грейнджер. — Вы своеобразный человек, а ваше жилище — своеобразные помои, мистер Малфой. Очень предусмотрительно приводить сюда девушек, в желании, чтобы они сжалились над вами и прибрались.
— Знаете, мне кажется, вы недооцениваете моих манер, я всего лишь… — увидев, что на месте, где была подвешена женщина, теперь промокший ковёр, а в воздухе разит мочой и моющими средствами, он замолчал. От воспоминаний ему стало жутко, значит, всё взаправду, он ничего не выдумал. Можно врать Грейнджер, можно врать кому угодно, но ложь самому себе не очень-то простое занятие. Сделав неловкий шаг в сторону, он чуть не упал, споткнувшись о груду сваленных на пол книг, газетных вырезок и альбомов, но устоял и с улыбкой, которую привык обрушивать на женщин, добавил, — всего лишь хотел заманить вас сюда, чтобы вы прибрались во мне.
Он задергивает шторы, мельком взглянув на то, что происходит на улице. Окна комнаты выходят на небольшой сад, заросший кустарниками и изломанными деревьями. Рядом со скамейкой, которую он отчетливо видит, не смотря на головокружение, стоит небольшой жестяной чан, переполненный дождевой водой. Из него предпочитает пить воду его собака. Собака, у него есть пёс по кличке Азазель и кажется, он забыл покормить его два дня подряд. Зря он выгнал почти всю прислугу, если его не посадят, он изменит ситуацию, он больше не будет забывать кормить Азазеля.
Не обращая внимания, на то, с какой тщательностью Малфой не хочет, чтобы кто-то знал о ее присутствии в доме, Грейнджер находит более увлекательное занятие. Повернувшись к нему спиной, она разглядывала отлетающие, набухшие от влаги обои, покрывавшие идеально ровные стены, сквозь них проглядывал рисунок, какой-то текст, начертанный тёмно-бордовым карандашом.
Её плечи узкие, талия тонкая, он помнил, какого это, обхватить её одной рукой. Он хочет это повторить.
— Что здесь написано? — спросила гостья, стараясь не замечать, как Малфой подошёл к ней со спины и, наклонившись, выдохнул в её оголённую шею, в то место, где шарф непослушно спал на плечи. Её дыхание перехватило всего на несколько скользящих секунд, затем она глубоко вдохнула и как ни в чём не бывало, продолжила. — Что это за рисунки, там?
— Где? — стягивая её пальто и роняя его на пол, в груду мусора. Одной вещью больше, одной меньше, в этом хламе ничего не имеет значения. Ничего, кроме промокшей девушки, бутылки вина, стоящей на подоконнике, и того, что он хочет секса.
— Там, — она вполоборота поворачивается к нему, встречается с ним взглядом и кивает в сторону рисунков, — на стене.
Переспать с клиентом — не самая разумная мысль за последнюю неделю, за последний месяц, а может, и полжизни. Если она стоит на пути к увольнению, то происходившее сейчас как можно сильнее ускорит эту шаткую дорожку. Что ей терять? Расстёгивая пуговицу за пуговицей, Грейнджер снимает с себя кофту, оставаясь в одном шёлковом топе.
— Старая роспись, украшавшая стены, — губами по её ещё не до конца высохшей щеке, собирая вкус дождя и пудры, которая не успела смыться, — до того, как я сюда переехал.
— Не очень похоже на краску…
Находясь в квартире не совсем знакомого и не отвергая прикосновения не совсем нормального человека, она ощущала привкус безумия в воздухе, поскольку в её жизни давно не было ничего подобного, всё это доводило до грани либо побега, либо безвозвратной отдачи.
— Если ты не хочешь этого, то просто оденься и уйди, — шепнул он в шею, почувствовав лёгкую заминку. — Я не побегу за тобой.
Она отрицательно покачала головой, слишком медленно, старясь убедить скорее себя, чем Драко, и повернулась к нему.
Шершавая, покрытая щетиной щека, скула, подбородок, губы… Тёплые, мягкие. Он не собирался целовать её, не сейчас, просто прикоснулся своими к её губам и, отстранившись, посмотрел ей в глаза, но не увидел там ничего, кроме согласия.
На стенах, под обоями была кровь. Грейнджер, конечно, этого не поняла, но тем не менее внимание своё уделила каждому разводу, каждой чёрточке. Как если бы кто-то сдирал ногти и рисовал оцарапанными пальцами. Она пыталась разобрать написанное, пока Малфой плавно двигался над ней, но через мгновение в её голове ничего не осталось, кроме ощущения мужчины внутри себя, того расслабления, которого ей давно не хватало.
Она вскрикнула, так громко, от глубокого резкого толчка, что Малфой замешкался, прикидывая, реально ли в доме кто-то может их услышать. Что если всё так и начиналась, а потом… Он замедлил темп, но Грейнджер не хотела останавливаться и пугать его, ведь крик был не от боли, она обхватила его ногами и вжала в себя, обратно, глубже, до упора. Стараясь кричать тише, когда он проник настолько невыносимо глубоко, как именно ей было нужно, и начал двигаться внутри резкими рывками. Она хватала губами воздух, больше не замечая запаха алкоголя и хлорки, а лишь сжимая пальцами покрывало. Сильно. Почти порвав его. Это слишком. Всё, что с ней сейчас происходит, — слишком.
Он крепко схватил её руки и вытянул вверх, прижимая к подушке, сжав запястья пальцами. Ему было трудно пребывать в реальности, он задыхался, накрыв тело Грейнджер, вдавив собой в матрас, прижался влажным лбом к её лбу и смотрел на неё так внимательно, будто изучал новый эксперимент, ему нравилось наблюдать за ней, она чувствовала это насквозь, чувствовала даже позвоночником. Стало жутко, захотелось отвернуться, но он не дал ей этого сделать, грубо поцеловав и проникнув языком в её рот. Первый поцелуй был действительно первым и самым странным для неё, поскольку обычно всё наоборот: не может быть поцелуй первым во время секса, это дико. Он продолжал двигаться в ней, а языком производил те же резкие толчки, что и членом. Это выбило из себя. Полностью. Ей больше не хотелось отворачиваться.
Тепло охватило тело, потом мурашки пробили до озноба, и так ощущения несколько раз сменяли друг друга. Он укусил её в подбородок, в шею и прохрипел:
— Кончай, слышишь, Грейнджер, кончай.
И будто только его слов ей не хватало всё это время, она закричала, больше не сдерживаясь. Ударилась головой о подушку, как одержимая, и начала дрожать под ним, вырвав запястья из его обхвата и впившись пальцами в его плечи, вжимая ногти в плоть. Он заставил её заткнуться, поцеловав в последний раз и оставшись в ней ещё на несколько безумных толчков, сдавленно застонал, следуя её примеру.
