Кровь королей

Остаток пути прошел в безмолвии – Каппадокиец не горел желанием говорить о произошедшем и дальше. В общем-то, его можно было понять, хотя и не во всем: Магдала никак не могла уразуметь, зачем оплакивать того, чья судьба все еще не известна. Ссадив Якуба возле монастырских стен, колдунья тронула поводья и через пять минут уже была возле дверей пражской капеллы Тремер, замаскированной под ничем не примечательную аптечную лавочку на Златой Уличке. Лошадь пришлось оставить в общей конюшне – мастер Ардан не умел ездить верхом и животных, соответственно, у себя не держал. Звякнул колокольчик, прикрепленный на внутреннюю сторону тяжелой дубовой двери. Честно говоря, переступать порог Магдале не хотелось – сира своего она не очень-то любила. Ардану было около ста пятидесяти лет, он был потомком Селестина Библиотекаря, а также являлся, по глубокому разумению его чада, самым трусливым и гнусным еврейским ублюдком на пару кварталов вокруг. Каждый раз, как «блудная дочь» возвращалась домой, Ардан устраивал чтение моралей, продолжающееся хорошо, если не до рассвета, но Магдала знала, что это все – лишь дешевое прикрытие. От цепкого взора младшей Тремер не могло укрыться то, как масляно блестели маленькие черные глазки ее создателя, каждый раз, как она появлялась в поле зрения. И от одного лишь осознания того, какие похотливые мысли лелеял Ардан, ее охватывало омерзение. -Где ты была?! Что ты наделала, глупая гусыня? – о, кажется, сир был в панике. Низенький и упитанный, он метался от одной полки со склянками к другой, как попало сгребая баночки и бутылочки и кидая их в большой, окованный железом сундук. Магдалу начал разбирать неудержимый смех. -У князя, на суде. -Я знаю, что у князя на суде! – в голосе Ардана зазвучали истеричные нотки. – Этот Изверг знает, что мы здесь! Крах капелле, крах всему! У нас с Рудольфом был уговор, что он никому не говорит о нашем существовании в городе в обмен на небольшую плату, а теперь что? Нам придется бежать! -Значит, так, - веселье в груди колдуньи медленно сгущалось, окрашивалось в темно-красный, и начинало бурлить, переходя в ледяную ярость. Магдала быстро пересекла комнату и встала на дороге у мечущегося туда-сюда еврея – и один вид ее не предвещал ничего хорошего. Ардан попятился, вжимая голову в плечи и злобно сверкая глазками из-под капюшона. -Ты, кусок змеиного дерьма, изъеденного червяками, достаточно попортил мне кровь своими выходками, распусканием рук и лизанием княжеской задницы. Вы с ним одного поля ягоды – что Брандл тряпка, недостойная даже того, чтобы о нее вытирали ноги королевские холопы, что ты такой же. Хочется прятаться, трястись за свое жирное гузло и вечно существовать в страхе? Скатертью дорога. Беги, трус, пока можешь, - голос пани Дивишовиц перешел в свистящее рычание. – Может быть, дикие Гангрелы и не развесят твои кишки по трансильванским елям. Я остаюсь, и это мое последнее слово. Я буду драться за себя. -Дура, какая же ты дура, Магдала, - кажется, Ардана трясло от страха, но он все еще пытался как-то справиться с этим, не понимая, что стоящая перед ним женщина – вовсе не та покорная игрушка, которую он привык видеть. – Я проклинаю ту ночь, когда тебя создал! Ты уничтожишь все, что я создавал десятками лет непосильного труда, капеллу, все, и это только из-за того, что в твоей бабьей голове нет присущего мужчинам ума... -Заткнись и катись отсюда к черту, слизняк, - Магдала ощерилась. С длинных клыков-иголок капала вязкая слюна. – За все прошедшие года мне уже изрядно надоело быть твоей игрушкой. Если к следующему закату ты еще будешь здесь, то я вырву и сожру твое сердце. И уж поверь, силы мне на это достанет. Дважды повторять не пришлось – дверь снова лязгнула, и в помещении стало на одного присутствующего меньше. Колдунья повела плечами и удивленно заморгала, взявшись за ручку двери, ведущей в подземную часть капеллы – между пальцев сочилась кровь. В ярости она даже не заметила, как когтями проткнула себе ладонь насквозь. В круглом помещении, на полу и стенах которого виднелись сложные магические письмена, было непривычно тихо. Магдала уселась прямо на мраморный пол, привалившись к стене, и потянула к себе кипу листов пергамента, валяющихся прямо здесь. Ее записи, каждая из которых несла в себе великую ценность. Каждый листок был наполнен Знанием. Тремер читала и перечитывала наскоро выцарапанные пером строки и символы, пока не почувствовала, что ее голова скоро разорвется от этих имен, чисел, формул и ритуалов. В висках кузнечным молотом застучала усталость, и Магдала отложила пергамент в сторону, уткнувшись в колени лбом, на котором проступал кровавый пот. Перед закрытыми глазами проплывали образы ее ученичества в Цеорисе. Другие птенцы Тремер, мастера – Меерлинда, так похожая на человека, вечно спокойный и безмятежный Этриус, Горатрикс, в глазах которого горел дикий и неугасимый огонь... и ее мастер, ее наставница – Морриган бани Тремер, низкорослая, хрупкая, почти бесплотная, ведунья, некогда пришедшая с той стороны Карпат и волею случая ставшая частью Пирамиды... «Запомни, девочка моя», - Морриган сидит за столом, ее руки скрещены на груди, а блеклые бело-голубые глаза смотрят в никуда, - «Твоя сила, которая когда-то тебя наполняла, ушла. Ты сейчас мертвая, и только кровь, та, что в тебе, может хоть как-то заменить твою погибшую магию. Я научу тебя этому». В ее голосе слышится резкий, незнакомый акцент. Морриган бани Тремер выглядит совершенно чужой этому месту. Морриган бани Тремер смотрит невидящими глазами на Магдалу, и говорит всего одну фразу: «Записывай, дитя мое». По одному слову этой женщины, больше похожей на призрака, поднимаются духи и мертвецы, по одному ее слову они рассыпаются в прах, по одному ее слову хор стенающих голосов начинает звучать в голове у Магдалы и тут же замолкает. И все же что-то здесь не то, думает Магдала, и, наконец, понимает. Тауматургия, которую использует Морриган, не имеет ничего общего с тем, что в Цеорисе называли «герметикой». Это магия, взывающая к Старым Богам, древним чудовищам, спящим глубоко под землей. Это знание, отделяемое от того, что называют инфернализмом, всего одним шагом. Магдала погружается в него с головой, исследует, творит, зовет и заклинает, опасно балансируя на лезвии бритвы... и в конце концов осознает, что начала забывать себя. Что чешская пани, некогда так опрометчиво сбежавшая из-под родительского крыла, растворяется в мрачных стенах Цеориса, а вместо нее появляется какая-то другая женщина, которая никогда не была живой. Женщина, которую зовут Беатрис бани Тремер. Магдала не уверена, что хочет, чтобы Беатрис заняла ее место. Когда она говорит об этом Морриган – уже после того, как ученичество заканчивается - та печально улыбается и кивает, а затем вкладывает ей в руку клочок пергамента. На этом клочке записано всего одно слово, одно имя, незнакомое доселе Магдале. «Ясвена». Ясвена, мысленно повторяет колдунья, и долго смотрит в спину удаляющейся наставнице, и ей кажется, что призрачная фигурка в белых одеждах уходит прямо в грубый камень стены. Уходит – и становится частью его. Магдала вздрогнула, пытаясь справиться с оцепенением. Рассвет приближался, она ощущала его всей кожей, а вместе с ним приближался и сон. Видение, пронесшееся в ее голове, было только маленькой частью кошмара, преследовавшего ее каждый день. Но сил оказалось недостаточно, чтобы перебороть смертельную дрему. Отец опять будет сердит, думает Магдала, босыми пятками наддавая ходу огромному гнедому жеребцу, уносящему ее прочь от крепости Штернберг. Сердце гулко стучит в груди, набатом отдаваясь в висках, а руки дрожат, и конская грива выскальзывает из вспотевших ладоней. Вокруг – цветущая весенняя равнина, воздух чист и прозрачен, и где-то в животе начинает заниматься нехорошее, ведьминское веселье, заставляющее смеяться и еще быстрее гнать коня вперед. Река, не так вырвавшаяся из ледяного плена, преграждает путь, и Магдала едва не кубарем скатывается с лошади, плюхаясь в воду. Ноги и руки ломит от холода, зубы начинают предательски стучать, но зато прекращают гореть щеки. Она купается, окунается с головой, выныривает и отфыркивается, пока не чувствует, что воздуха начинает не хватать. Тогда Магдала выходит на берег и разжигает огромный костер, заливающий все вокруг теплым оранжевым светом. Она танцует вокруг него, танцует вместе с теми, кто издавна населяет это место, танцует с духами и нерожденными в дикой, первозданной пляске, и поднявшийся ветер развевает ее длинные косы. Танец подходит к своей кульминации, и, повинуясь внутреннему голосу, говорящему «Пора!», Магдала ступает босыми ногами на сияющие багрянцем и золотом седые угли. Боль прошивает все тело, но Магдала продолжает танцевать, не помня себя. Есть только ночь, и огонь, и река, и запах свежей листвы, и запах этот не может перебить даже вонь собственного горелого мяса, врывающаяся в ноздри. Боль – всегда плата за силу, и это было первой истиной, которую она впитала с молоком матери. А потом Магдала неожиданно обнаруживает себя лежащей на земле, придавленной к ней чьим-то тяжелым телом. Камни впиваются в поясницу, перед глазами плавают круги, а плечи сжаты чужими руками в грубых кожаных рукавицах. «Я так и знал, что посватался к ведьме», - одобрительно-насмешливо говорит тот, кто держит ее, не давая вздохнуть, и Магдалу поднимают за косы и ими же связывают, обвивая руки и шею. Хочется плакать от унижения – да кто он такой, да что о себе возомнил этот сынок трансильванского воеводы, который позволяет себе обращаться с ней, как с неодушевленной вещью, и злые слезы сами по себе текут из глаз. Милослав смотрит на нее несколько секунд, любуясь, а потом целует, и Магдала чувствует на губах соль и железо. Так вот, оказывается, какова ее кровь на вкус.