Собака по кличке Карамелька

      Сколько я себя помню, всегда плохо сходилась с людьми: мешало какое-то внутреннее недоверие, боязнь, что обманут, предадут и оставят одну. Особенно заметно это стало после смерти отца, когда никого родного рядом не осталось и никто не помог. Учёбу пришлось бросить: за квартиру было необходимо платить, кушать хотеть я тоже не перестала, а ведь чем-то кормить нужно было и единственного оставшегося друга — большую кавказскую овчарку.       Так и повелось: с утра работа кассиром в ближайшем гипермаркете, вечером — дом и продолжительная прогулка с уже не молодым псом по кличке Бах. Голос у него был сильным, гулким, чем-то напоминая мне выстрел из пушки. Подойди к нам вечером какой неблагожелательный элемент, и от лая он бы быстро испачкал все ближайшие окрестности. Правда, глупцов за всё время так и не нашлось, всем хватало просто увидеть его размеры.       Прошло всего два года. Два года — и к нам в гости снова заглянула смерть.       Он уходил тихо, смотря на меня печальными глазами и облизывая пальцы суховатым языком. Я не выла, хотя очень хотелось — просто сидела рядом и капала слезами на его подстилку. «От старости не лечат», — сказал мне ветеринар, и я не могла этого оспорить.       Перед глазами стоял мой пятый День рождения, когда папа подарил мне смешного, неуклюжего щенка на длинных лапах и с такими по-детски наивными глазами, что я без сомнений отдала ему своё сердце, и он всегда отвечал мне тем же. Совместные прогулки, дрессировки, собачьи соревнования… Большая и тяжёлая голова у меня на коленях со смешными круглыми, купированными ушами, широкий лоб и любимая, немного слюнявая пасть. Много-много светлых воспоминаний, которых я вновь должна лишиться.       Боже, почему и ты должен оставить меня одну? Чем я так согрешила?       Его дыхание замедлялось, становилось тише и, наконец, огромное, полное любви и преданности сердце остановилось совсем. Грудь сдавило тисками, и я, уже не сдерживаясь, разрыдалась в голос: и воя, и захлёбываясь, и молясь. Не помню, о чём конкретно я тогда просила. Возможно, о новой лучшей жизни для него; может быть, просила о помощи, может быть — о смерти.       Мир стал серым, как плёнка одного из старых фильмов, я жила беспросветно, однообразно, зря…       А потом был ребёнок, розовощёкий трёхлетний малыш со смешными кудряшками на голове. Он шёл по мосту в опасной близости от края, пусть и огороженного старым забором. Его мама заболталась по телефону и смотрела в другую сторону. Вроде бы всё тихо и мирно, но я почему-то подумала, что сейчас случится страшное и невольно ускорила шаг.       Это было не совсем так: там была бабочка, красивая, кажется такие называются «павлиний глаз». Она пролетела мимо кудряшек, привлекая к себе внимание, и малыш отпустил мамину руку. Он опёрся на ограду, на которую село волшебное существо, и потянулся к нему тоненькими пальчиками. Старые крепления хрустнули, меня захлестнуло осознанием, что это он — последний шанс сделать в этой жизни хоть что-то стоящее, пригодиться ещё хоть кому-то и я кинулась к ребёнку.       Успела, схватила его за кофту, едва удерживая наш общий вес побелевшими от напряжения пальцами. Ещё одно нечеловеческое усилие, и ребёнок снова в безопасности, а я лечу вниз прямо на горы из щебня и камней.       Приземление вышло так себе: из лёгких выбило весь воздух, горлом пошла кровь и в позвоночнике что-то хрустнуло, лишая меня чувства ног. Почему-то становилось очень холодно, и я слушала, как теперь уже моё сердце стало сбиваться с ритма, обещая недолгую агонию. А потом ладони так знакомо коснулся тёплый и влажный язык, что из глаз полились слёзы.       — Бах, ты пришёл проводить меня?       Тихое поскуливание и горячее дыхание у щеки, пошевелившее когда-то рыжие пряди.        — Спаси… бо…