море в ее голове

В ее голове — безбрежное голубое море, волнующееся в такт ее непостоянным мыслям. Ее море покрыто маленькими белыми барашками, которые ласково шипят, разбиваясь о новую безумную идею, и тут же возникают вновь — еще больше, еще белее, еще красивее. Ее море волнуется даже тогда, когда она ложится спать — волшебные рыбки взлетают над вечно колыхающейся водой, флиртуя с разноцветными чайками и целуясь в полете, только чтобы вновь упасть в море или взлететь в небо. На ее море — самые красивые закаты с алой дорожкой на нежно колышущихся полупрозрачных волнах, самые красивые рассветы с робко розовеющим небом и рваными облаками, и самые теплые ветра, приятно ласкающие кожу. В ее море живут большие синие киты, которые каждый вечер выплывают полюбоваться на заходящее солнце, пустить ввысь, к бархатным облакам струи ласковой морской воды, которые тут же рассыпаются на миллиарды ярчайших капель, и спеть песню. Красивую, чарующую колыбельную для Королевы их моря. Если сравнивать его сущность с морем, то едва ли можно представить себе пересыхающее озерцо с темнеющей водой и серыми, безжизненными облаками над ней. На его море давно штиль, потому что ему давно на все плевать. Он видел много — гораздо, гораздо больше, чем она — казалось, его море должно быть слишком, чересчур ярким, но нет. На его море вечный штиль, и черные крабы ползают по илистому дну, жадно хватая все съедобное, да и несъедобное тоже. Дохлые чайки на гнилой воде тоже поют песню. Злую и очень неприятную, но он давно привык. Ему даже нравятся скрипучие, режущие слух звуки. Он наслаждается ими, предпочитая их всем остальным звукам мира. На его море воняет плесневелым хлебом. Когда они встречаются впервые, он не может не посетить ее голову — настолько сильно плещется море в ее улыбающихся глазах. Он проникает туда, как кажется ему, совершенно незаметно для Королевы — но сразу видит качели в небесах, над полупрозрачным морем, и кривую надпись из облаков «Здесь хорошо мечтать». Качели он игнорирует, но с удивлением и недоумением наблюдает за полетом чаек в ее голове, за их криком — громким, скрипучим, но живым. И он убирается из ее головы, потому что свет заката для него слишком ярок, крики — слишком громки, а песня — слишком приятна. И он надолго уходит, решив не замечать Королевы, решив не видеть моря в ее голове. Проходит много лет, и он снова видит ее — повзрослевшую, но все с тем же пресловутым плеском волн в карих глазах и его запахом на ресницах. Он не сдерживается и снова окунается в ее море с головой. Крабы недовольно рычат и щелкают клещами, от крика чаек из ушей бежит кровь, а он все смотрит на ручных барашков, щекочущих его ноги. Он все острее понимает никчемность собственного болотца и уходит, снова давая зарок не возвращаться. Через некоторое время он ловит себя на том, что ему нравятся песни китов в ее голове. Он отрицает это. Дальше — хуже: он уже садится на ее качели. И вот, когда в ее жизни наступает особенно радостный момент, и море слишком соблазнительно для того, чтобы остаться там навечно, он представляется ей в реальности — в образе довольно смазливого человека, которого наспех наколдовал лет сто назад – так, на всякий случай. Королева смеется над его шутками, а он просто смотрит на море в ее глазах. Они общаются все лучше и лучше, и вот она как-то называет его другом: мимоходом, в телефонном разговоре с очередным парнем. А он внезапно теряется, глупо краснеет и отводит глаза от ее глаз: несчастный влюбленный в море, бедный воришка соленого запаха воды и звуков плеска морских волн. Она, конечно, не знает этого, и только поэтому называет другом. Он снова краснеет, а Королева усмехается. В один из вечеров он приходит к ней с отвратительно воняющими штуками, которые люди зовут цветами. Он стучит в дверь раз, другой, третий — никто не открывает, и он даже начинает беспокоиться, когда дверь вдруг распахивается — Королева стоит перед ним в длинном голубом свитере, утирая нос рукавом. На ресницах ее блестят капельки разноцветного моря. — Он назвал меня девочкой, застрявшей в своих мечтах, — всхлипывая, говорит Королева в комнате, обнимая своего друга. — А я всего-то предложила попускать мыльные пузыри… Он сидит и неловко обнимает ее за плечи, чувствуя, как драгоценная жидкость орошает его плечи. Он на секунду заглядывает в ее сознание — небо затянуто облаками, а все киты уплыли на глубину. Море стремительно мелеет. Он с ужасом возвращается обратно. Она отстраняется и внимательно смотрит на него. — Билл, скажи, как долго ты думал, что я не узнаю тебя? Он сглатывает; крабы в его вонючей луже торжествуют. — А как ты узнала? — потрясенно спрашивает он. Мэйбл Пайнс приподнимает уголок губ. — Кто-то был на моих качелях рядом со мной, — она задумывается. — Все это время. Он не знает, как оправдаться; не знает, как будет жить со своими умершими, гниющими чайками - но тут она вдруг подается вперед и прикасается своими губами к его. Как только соленые дорожки моря касаются его пересохших губ, плотину прорывает; пробка выдергивается. Он чувствует, как ее море стремительно перетекает в его голову: он слишком слаб, слишком расслаблен, чтобы противиться этому. Он на секунду понимает, что ее море может пострадать. Может стать похожим на его. И с шумным выдохом отрывается от ее губ. — Прошу, пожалуйста… — шепчет она и вновь целует его. Море ее шумит, на нем действительно шторм, и чайки хватают рыб, чтобы унести их подальше от опасности, и киты защищают друг друга — а она лечит его пересохшую лужу своим бесконечным океаном. Крабы, пища противно и мерзко, пропадают, море его светлеет, из туч идет ярко-голубой дождь, а мертвые чайки превращаются в перья. Нет. Не в перья. В барашков. Маленьких, но похожих на тех, что в ее голове. Солнце робко улыбается обоим из-за туч; он пропитывается ее морем до края, до предела, но ему хочется никогда не прерывать этот поцелуй. И все-таки она делает это первой, мягко намекая, что ей все-таки нужен кислород. Отдышавшись, она нежно убирает челку с его лба. — Помечтаем на качелях? — Только если киты споют для нас.

Море в ее голове всегда волнуется, там безумно красиво и каждый вечер поют киты. На море в его голове никогда больше не будет штиля — потому что она поделилась с ним своими чайками, своей симфонией, своими белыми барашками. Она поделилась с ним своим морем.