море в ее голове

Задыхаясь и хрипя, он несется по тротуару, наступая лужи и расплескивая вокруг капли грязной воды — его это, кажется, волнует мало или не волнует вовсе. Он бежит по закоулкам и дворам, заглядывая во все переулки, а на оживленных улицах старается не сбить чересчур много людей, потому что ну слишком визгливый голосок некоторых дамочек вызывает желание сейчас же поджарить их на медленном голубом огне — он бы так и сделал, но времени нет — поэтому он только бурчит в ответ на их громкие крики и продолжает бежать. Крикливые возгласы не догоняют его, повисая в мокром влажном воздухе; дамочки, высокомерно фыркнув, бормочут что-то об оборванцах, коих полно сейчас, и семенят короткими ножками домой — дождь не собирается заканчиваться. Билл вымок насквозь и проклинает человеческую оболочку. Зачем нужна одежда, если она не выдерживает даже воды? Билл бежит, выискивая ее в толпе и едва уворачиваясь от проезжающих машин. Водители сердито сигналят ему вслед, но для слуха Билла они, впрочем, мало отличаются от дамских воплей. Разве что чуть потише, вот и все. Город, в котором они живут — не большой и не маленький, и Билл точно знает все любимые места Мэйбл, сейчас он оббежал их все несколько раз. Девушки не было ни в одном из них. Лужи хлюпают под ногами уже не сочувственно, а надменно; капли разлетаются со смехом. В ботинках плещется вода, а рубашка прилипла к телу; Билл хрипит (чертова оболочка!)  и, не выдержав, останавливается у перил небольшого моста через грязную узкую речушку. За спиной фонари и неодобрительные взгляды прохожих — такие пронзительные, что Билл чувствует их затылком и грустно усмехается. Безусловно, он знает, что так про него думают: мол, что за отребье, весь мокрый и грязный, как паршивый кот, еще и ухмыляется, безобразие да и только. Ага, вон та женщина, идущая под руку с немолодым мужчиной, так и думает — в глазах светится вежливое презрение. Милая девочка под розовым зонтиком смотрит с интересом и тычет в мокрого демона пальцем, но мать тут же одергивает: некрасиво, некультурно. И смотрит укоризненно, поджав губы. Билл улыбается во весь рот. Прохожие снуют мимо. Нелепого неодобрения хоть отбавляй. Он понимает. Он всегда понимал. Думал, надеялся, конечно, что все как-нибудь загладится — все эти взгляды и осуждающие мысли, но нет, не загладилось и не наладилось. Ему и безразлична была вся эта людская суета, в конце концов, он спокойно может создать огромный разлом в небе и затусить с самыми опасными чудищами Вселенной, посылая далеко и надолго власть вместе с моралью, да вот незадача: Мэйбл Пайнс обнимает его каждый день, и — будь что будет! — Билл ни за что не променяет очередное ТВ-шоу на дозу Временного пойла. Мэйбл с завидным упорством таскает его на мелодрамы, покупает пакеты карамелек и поедает их (обязательно вместе с Биллом), укутывает его в свитера, подтыкает одеяло, когда думает, что он спит (наивная!), улыбается непременно всеми зубами и безустанно кладет ему в чай пять ложек сахара. Мэйбл со смехом обнимает его, как бы он не пытался вывернуться, и надевает его шляпу, как бы он ни сердился. Мэйбл кидается в него клубками шерсти, когда он не хочет идти в кино или держаться за руки, и клеит стикеры ему на лицо, когда думает, что он спит — сразу после того, как подоткнет одеяло. Мэйбл без устали представляет его всем своим родственникам, и вот тут-то Билл и натыкается на эту скалу: ее родители, тети, друзья, брат — все они точно думают, что они не пара. Мэйбл плевать, Мэйбл смеется им в лицо и подпевает своим китам. Билл держится как ни в чем не бывало, Билл сжимается под взглядом родственников и мечтает утопиться в своем море. Мэйбл шепчет, что это все неважно, когда они лежат, горячие и раздетые, под одним одеялом; шепчет, что к черту все, когда целует его в темноте; шепчет «не обращай внимания» перед дверью дома родителей или друзей и целует в щеку — дверь распахивается, Мэйбл заваливает всех вопросами, а Билл, подрастеряв всю свою решимость, становится вдруг маленьким и беспомощным под этими взглядами. «Эй парень, иди-ка отсюда по-хорошему, ты ей совсем не пара». Мэйбл, кажется, в кои-то веки, наконец-то, неужели, наверное — прислушалась к молчаливым взглядам. Билл смеется. Она предпочла открытый океан его жалкой луже. Ну конечно. Так ведь лучше, и это Билл знал с самого начала. Она бросила его. Он пинает маленький камешек, тот летит в реку, а Билл бредет под дождем — в маленькую квартирку, потому что ноги сами несут туда. Туда, где их моря когда-то соединились, а дельфины ожили. Он доходит до переулка с небольшими двухэтажными домиками и, не поднимая головы, идет дальше — пока не замечает на мокрой земле чью-то тень. Он поднимает голову. Вот она. Нелепый розовый плащ, ярко-зеленый зонт с кружевами, высокие вырвиглазные резиновые сапоги, каштановая грива и улыбающиеся глаза с пляшущими чертиками; стоит под фонарем, слегка наклонив голову, и улыбается. Ну все, сейчас он ее убьет. — Ты где была? — орет он в лицо ей, сам не заметив, как оказывается так близко, что может схватить за ворот плаща (такой скорости и Эдвард Каллен позавидовал бы). — Где ты была?! — орет, тряся за воротник. Она распахивает глаза, словно ребенок, нарисовавший маме в подарок картину на обоях, и теперь не понимающий, за что же его ругают; улыбается и робко протягивает ему ладонь. — Дождь собирала. Он смотрит на ее ладонь, думая, оторвать ее или поцеловать, смотрит долго, секунду, две или целый час, а потом начинает жутко смеяться, сгибаясь пополам от хохота. Господи. Он собрал бы весь дождь ради нее, он утонул бы в нем, создал целый океан дождя, позволил бы ей ускользнуть туда, а потом вернул снова, смывая дождем все свои поступки. Смывая свои переживания, те взгляды, ее нелепую сейчас улыбку, все-все-все смывая бесконечным дождем. А она просто испуганно смотрит, как он смеется. Он встает и берет ее холодные руки в свои. Он словно упал в бездушные ледяные волны, а потом вынырнул, жадно хватая ртом кислород. Демонам, конечно, не нужен кислород, и поэтому Билл даже не вдыхает — с размаху он целует Мэйбл в губы, она обнимает его, и они стоят так под фонарем, а дождь смывает. — Зачем ты вышел из дома? — спрашивает Мэйбл, когда за ними захлопывается дверь квартирки. — Зачем ты ушла ночью, в дождь? — он помогает ей снять плащ. — Я думала, ты спишь, — она пожимает плечами, а он не смеет сказать, что демоны не спят — тогда она перестанет клеить ему стикеры на щеки, целовать в лоб перед сном, щекоча мягкими волосами, и подтыкать одеяло — он не готов лишиться стольких вещей сразу. Лучше, кажется, возмущаться ими всегда и никогда, никогда не лишаться их. Демонам, конечно, не нужен кислород. Когда они тонут в своем море или, что еще страшнее, в океане, океане эмоций, им просто нужна Звезда, способная осветить путь из темной глубины, и мелодия, чтобы наверняка выбраться. Мэйбл включает на кухне свет и напевает песенку, а Билл понимает: он больше никогда не утонет. Он стаскивает мокрую одежду и закутывается в теплый плед. Мэйбл делает ему чай с пятью ложками сахара, а по телевизору идет глупое телешоу. Они едят конфеты и целуются.

И плевать на те взгляды.