Неуловимые изменения

Рейзел стоял на носу яхты, словно статуя ундины, и Франкенштейн видел перед собой совсем другое судно — белокрылый парусник тех лет, когда он метался с континента на континент в поисках своего Мастера. Тогдашний ветер трепал волосы, бил в лицо, плескал солеными каплями, застывавшими на лице стягивающими кожу полосками — от уголков глаз, по щекам, к подбородку… Теперь его Мастер снова с ним. Так близко, что можно коснуться, всего лишь протянув руку. Но подобный жест кажется кощунственным, недостойным, слишком грубым. Ветер легко прикасался к светлой коже, играл крестом серьги, совершенно недопустимо растрепывал волосы и приводил в беспорядок шейный платок. Ветру дозволено многое. Ласкать кожу, трепать волосы, целовать щеки и даже глаза, отчего Рейзел жмурится и выглядит счастливым. Франкенштейн подавил вздох. Тяжело вожделеть совершенство. Вожделеть так, что ревнуешь даже к ветру. Этому — соленому и дерзкому, и к тому, давнему, из-за раскрытого окна. И к любому другому, пожалуй… Невыносимо вожделеть совершенство. Тысячу лет представляя, как пальцы перебирают темные пряди, мнут идеально выглаженную рубашку, стягивают узкие брюки с острыми стрелками… Невозможно вожделеть совершенство. Которое может чувствовать твои эмоции, твои низменные желания… Бесконечно прятать возбуждение, высвобождая его только в комнате с белыми стенами, сквозь которые не проходят даже всплески силы. Очень трудно любить совершенство. Годами, столетиями чувствовать свою ничтожность рядом с ним — истинным Ноблесс. Но отстаивать свое право находиться подле него — в бесконечных схватках с каджу, беззаветным служением, беспрекословным подчинением… Безнадежно любить совершенство. Но он любит, не надеясь даже на проблеск ответного чувства, годами, столетиями сдерживая признание, не пытаясь добиться большего, чем возможность быть рядом. Дарить поводы для почти незаметной улыбки. Млея от редкой похвалы и задыхаясь от откровенного: «Франкенштейн, я доверяю тебе!»… Он давно смирился с тем, что любит совершенство. И с тем, что никогда не признается в этом. — Франкенштейн. — Да, Мастер? — Море — прекрасно! — Да. — О чем ты думаешь, когда смотришь на море? О том, что у моря есть возможность опадать брызгами на совершенные губы. О том, что вода, наверняка, ласкала тело Мастера, пока он спал в гробу на дне океана. О том, что море может целовать совершенные ступни, когда истинный Ноблесс соизволит подойти к кромке прибоя… — Я думаю, оно слишком волнуется. Возможно, будет шторм. Рейзел отворачивается. Кивает. — А вы… Мастер? — Я думаю о том, что у моря цвет твоих глаз, Франкенштейн.