Взрыв!

Вестерлунд Прайм, система Ницневин [альфа Ницневин, бета Ницневин (Хелль Умершая Сестра)], Паллант, территория резиденции Великого Андиотра, 414г. Лис скучал. Сегодня утром ему влетела в уши трель неизвестной птицы: сработал будильник. Правда настырный интерфейс вскоре заткнулся, и, потянувшись в пушистых облаках постели, оборотень решил было подремать еще немного, но тут проснулся интерком и знакомым плавным голосом неумолимо оповестил: — Завтрак через полчаса ровно, прекрасный дайн. «Да чтоб у тебя платы полетели, батарейка игнисовая рванула, хрен титановый! Опять это разъебитское «прекрасный дайн»!» Лис неохотно выпутался из уютного одеяла и, зевнув во всю пасть, перекинулся. За несколько часов до рассвета он, приняв звериный облик, порыскал вокруг дома, но, услышав подозрительное шуршание в каких-то колючих кустах, сбежал обратно. Тот, кому не страшны пятидюймовые шипы, вряд ли испугается лисицы, а вот сервировать себе на раннюю трапезу экзотическое мясцо — не откажется. Во время завтрака Шанди, у которой под левым глазом наливался бордовым солидных размеров синяк, вкратце рассказала коллегам-пилотам о своем визите к Великому Андиотру и последующих похождения. Привыкшая изъясняться по существу, филирийка безапелляционно заявила, что даже если ей предложат в полное пожизненное владение Суровый Брюлик, ноги ее не будет в этом бело-розовом торте, где сидит ледяная тетка с глазищами-сканерами и голосом, замораживающим кровь не хуже зимних ветров Ракшасы. На вопросы Эйи, откуда у нее синяк, и почему на обеих руках сбиты костяшки, Мама-Кувалда рявкнула: — Если бы я не нашла на этой планете местечко, где нормальное человеческое существо может отдохнуть, как следует, то пришлось бы вызвать на поединок твоего муженька. — Вскочила и, отшвырнув стул, потопала к себе. Оставшиеся трое настороженно переглянулись. Шанди сложно было назвать деликатной и благовоспитанной дамой, но обращалась она со всеми по доброму. Лис, привыкший к ее грубоватой теплоте, недоумевал: с фига она сорвалась на Финна? Однако сильнее злых слов настораживали: поникшие плечи; потерянный взгляд; сжавшиеся жесткой линией губы. «Какая фигня стряслась во Дворце?!» Циркачи поспешили к бестиям. Андроид-дворецкий, поблескивая диодами на андрогинном лице, дежурно-вежливо осведомился, не хочет ли «прекрасный дайн» добавки, получив отрицательный ответ, отправил подносы на кухню и откланялся. Оборотень остался в одиночестве. Скучно. Психораму он не любил. Накануне, решив посмотреть новости, подключился к интерфейсу, но официальные ленты, заваленные подробностями подготовки к похоронам Гилда нор Хейда, вызвали чувство неловкости и странную боль слева под ребрами, а сайты местных дешманских журнальчиков — рвотные позывы. Первый этаж он обошел еще вчера. Шесть жилых помещений, одно просторное — техническое. Обстановка ничем особенным не отличалась. Каждая комната была разделена на две части ажурной металлической конструкцией: гостиная напоминающая кают-компанию на Хаока-alter; спальня с огромной кроватью и примыкающей к ней ванной. Удобно. Практично. Эстетично. Скучно так, что клыки ноют! Наверх можно было подняться на расписанной фрактальными узорами Мандельброта* ленте. С едва слышным шуршанием бесконечно повторяющиеся белые на синем завитки, уменьшаясь в размерах, постепенно меняли цвет, становясь желтыми, медово-желтыми, янтарными… Зачем в спокойном минимализме гостевого дома подобная яркость? Когда в другой жизни он был восходящей звездой по прозвищу «Лис», то останавливался в похожих гостиничных люксах. Этот стиль, заимствованный у риконтов, земляне называли le cœur de renar**. Лисенок смотрел на гипнотическое движение ленты, пока не услышал шелест крыльев взлетающих с ветвей птиц. Оперение, сочетающее в себе оттенки заката в Кобе, ослепившее его вчера, и стая, уходящая сверкающе-пестрой спиралью в небесную синь, нашли символическое отражение в узорах. — Тору. — А?.. За спиной стояла Эйя. Задорная улыбка, янтарные глаза распахнуты, маленькая туфелька в нетерпении отбивает джигу. — Поехали кататься! — Не дожидаясь ответа, она вцепилась в растрепанные петли эко-шерсти и потащила Лисенка к выходу. — Аэрокар ждет. Я хочу показать тебе «Вистерию»… Они выбежали в обжигающий сиянием день позднего Паллантийского лета. Шофер-мод и его неизменный похерфейс торчали возле распахнутой пассажирской дверцы аэрокара. Циркачка щебетала о Финне, ящерицах, о том, что поданный к завтраку салат из вальдиссы (сезонный овощ) недостаточно сдобрен карриндовым маслом. Говорила обо всем, кроме неестественной выходки Шанди. Кроме грядущего полета к нове… Лис тоже не рвался это перетирать. Он открыл окно. Высота деревьев поражала до драной одури. Великий баньян Индии, *** гигантские секвойи Северной Америки*** и пальмы Гавайских остров растеряли в его глазах свое величие нафиг и навсегда. Дерево, закрывшее жирной графитовой тенью двухэтажный гостевой дом, было высотой примерно футов семьдесят, а для того чтобы обхватить ствол, пришлось бы согнать к нему с пару десятков риконтов. Но были и другие — еще выше! Темно-зеленые, почти черные конические верхушки доставали до ватных куч облаков; прорываясь сквозь них в роскошную лазурь неба, стремились пронзить плывущий над лесом огненный шар Ницневин. Почти вываливаясь из окна, оборотень втягивал сладковато-перечную смесь ароматов. Старался увидеть, услышать, унюхать как можно больше. Жадно. Отчаянно жадно. Опустив взгляд, он увидел знакомый колючий кустарник. Посреди малахитового переплетения ворочалось нечто цвета поноса молодого поросенка. И, судя по всему, чувствовало себя в райских кущах. — Эйя, — прервал он трескотню циркачки. — Это что за хренотень? — Это риста, как ее там дальше, не помню. Они травоядные. Травоядные звероящеры, — молодая женщина потрепала Лиса по макушке. — На территории резиденции нет опасных животных. На них можно ездить верхом. Тору, скажи: ты от ристы несся сегодня под утро, так что хвосты сверкали похлеще праздничного салюта? — она прыснула в кулак. — Да, едрическая сила, откуда ж я знал, что они травку кушают и не сочтут деликатесом задницу залетевшего сюда оборотня? — Ноздри обиженно раздулись. — Нет, они бы никогда не осмелились покуситься на собственность наследника Дома нор Хейд, — Эйя подмигнула. Лис сперва чуток прихуел, а потом щелкнул ее легонько по носу. Внизу, словно услышав веселый треп, зашевелился звероящер. Над колючей путаницей взметнулась и замерла шишковатая голова: взгляд фиалковых с поволокой глаз скользнул по борту аэрокара, челюсти продолжали меланхолично перемалывать ветки, роняя с пластинчатых губ мутно-зеленую кашицу. — Ну, я же говорю — лапочки… Эйя продолжала рассказывать про рист. Лисенок слушал вполуха. Он думал: как же странно действует его запах на некоторых. Взять хотя бы циркачку-мода — запах оборотня явно ее привлекает, но чувства, которые она испытывает, сродни сестринским. Одно оборотень знал точно: сегодня ночью он перекинется и облазает все уголки резиденции. На четырех лапах бежать ловчее! * * * Вопреки привычке, Лейв медленно вел аэрокар к гостевому дому. Хелль Умершая Сестра висела над морем Лотоса гигантским диском. Раскачиваясь под порывами предосенних ветров, деревья роняли на траву, ставшую из бирюзовой платиновой, хаос теней. Белая ночь Палланта. Все дела закончены. Гилд упокоился навечно в фамильном склепе. Запланированные после официальной церемонии похорон посещения Институтов генетического здоровья и Астрофизики прошли удачно. Последовавшая за ними беседа с отцом оставила в душе снисходительную горечь… …Адальрад нор Хейд приветствовал сына усталым кивком на пороге своего поместья, куда он отбыл сразу после окончания церемонии похорон: — Заходи, — вздохнул он, раздраженно отгоняя поднос с напитками. Лейв, видевший отца в последний раз во время подготовки к первой экспедиции, удивился его потускневшими глазам, неуверенным бестолковым жестам и какой-то общей беспомощности. Могучий риконт, сибарит, добродушный весельчак за несколько лет превратился в ослабевшего от метких ударов судьбы старика. — Я виноват. Перед тобой, Гилдом, Эдной, Адалин. Перед всей Федерацией, — он щелкнул пальцами, подзывая поднос. — Я не знаю, как шпион Августа просочился в штат Института Астрофизики! Всех кандидатов проверяют вдоль, поперек и по диагонали, включая родословную. Но тут либо произошел сбой идентификации, либо проклятый Беленус оказался слишком умен… — так и не выбрав напиток, он слабо махнул рукой. — Забудь. — Да… Все равно ничего уже не исправить. Бедная Адалин. Она получит лишь запись. Запись, Лейв! И будет вместе с дочерьми смотреть на ровные ряды официальных лиц в белом, отполированный бриллиант саркофага и закрывающиеся двери склепа… — Адальрад отвернулся к окну: Ницневин затопила небо и море пожаром заката. — Я видел ее голограмму, — выдохнул он после паузы. — Интересная штука — жизнь. Каковы шансы, что вы с ней встретитесь?.. И вот, пожалуйста — Шанди старпом на твоем фрегате. — Она отличный старпом. — Спасибо… Лейв смотрел на когда-то сильные узловатые руки, растерянно поправляющие безупречные складки траурного плаща. Отец был жалок. — Я не дурак. Когда мы с Эдной поженились, представлял, как пойдет жизнь. Твоя мать рождена, чтобы править… — он оглядел холл, словно надеясь разобрать в пестроте самоцветной мозаики стен нужные слова. — Нет. Не так. Ее произвели на свет, дабы она железной рукой управляла Вестерлундом. Я не рассчитывал на обычный брак! Видя отчаяние в отцовском взгляде, Лейв позволил себе сочувственно улыбнуться. Здоровой стороной лица. — Эдна, увлеченная в то время проектом терраформирования на планетах системы Диана-Тривия, встретила программиста-эколога — совсем юную дайне Коринну… Она берегла мое самолюбие и надела брачные браслеты возлюбленной только после твоего совершеннолетия, — взгляд исподлобья. — Разрабатывая брачное законодательство, Тальесин закрепил возможность гомосексуальных связей и, запретив гетеро, виртуозно решил проблему союзов по указке генетиков. Чертов гений! С одной стороны — у нас нет меченых граждан второго сорта, как в Империи; с другой — есть возможность ввести в семью дорогое тебе человеческое существо, сделав его Драгоценным Другом или Подругой. Только с мужчинами у меня никогда не складывалось… Кх-х-х… — речь прервал стариковский кашель. «Ты сильно сдал». Подозвав болтающийся у двери во внутренние покои поднос, Лейв подал отцу стакан сока сао-орино. — Попей. Успокойся. Я никого не сужу. — Да, ты не судишь… — кадык дернулся вверх-вниз. Адальрад вливал в себя фрэш, словно умирал от жажды. — Мне нужны подробности. Кто такая Адальгунда Голдфлауэр? «Что же ты ответишь, отец? Почему ты бросил беременную любовницу на произвол судьбы в чуждой ей Империи? — Подробности… — узловатые пальцы машинально ухватили полу плаща, и белоснежная безупречность окрасилась джеральдиновыми полосами: пожилой мужчина вытер рот. — Я встретил мать Шанди на одном из перфомансов. Она работала в паре с весьма талантливым голограммистом. Тогда зрителям предлагалось определить: где в инсталяции реальные предметы и человеческие существа, а где голограмма. Адальгунда изображала Фрею на празднике Дис.**** — Ты уже тогда любил проводить время с богемой. — Да. И если бы не традиции и слова Эдны о том, что супруг Великого Андиотраю конечно же, может быть меценатом, но все-таки должен курировать Институт Астрофизики, я бы до сих пор… — поперхнувшись словами, Адальрад рассеянно снова оглядел холл. Он то ли не понимал, где находится, то ли пытался отыскать нечто исчезнувшее, ускользнувшее, уплывшее в потоке времени навсегда. — Наши имена даже начинались одинаково — Адаль… — голос звучал тихо, на грани слышимости. — Но у нас не было ни шанса: ведь она — мод! Я не бросил ее в Империи. Адальгунда воспользовалась для покупки дома только частью средств, которые получила от меня. Остальное перевела на счет какой-то художественной галереи на Палланте. И решила выживать в одиночку. Я храню сообщение, присланное в Филиры. Первое и последнее. Она благородно билась…***** — Ты встретишься с Шанди по ее возвращении из экспедиции. Если она того пожелает. — Да-да, спасибо, — в пустоте взгляда мелькнула радость. — Я хотел попросить тебя об этом. И, пожалуйста, пусть фамильное имя матери Шанди останется в тайне до моей смерти, — радость сменилась мольбой. «Кому ты боишься навредить: семье Адальгунды или себе?» — До встречи, отец. — На любом празднике или приеме слева от Эдны всегда находится дайне Коринна. Место слева от меня — пусто. Ты не забудь обещание… я хочу увидеть ее… — затухающий шепот вслед. Лейв покинул его с облегчением. Унося в море Лотоса день траура, Ницневин уходила за горизонт. …Ветерок, обласкавший лицо теплыми ладонями, сдул вязкую пелену воспоминаний и, поигравшись немного со складками плаща, умчался к Восточным горам. Лейв вошел в дом. Встроенный сканер считал радужку. Двери бесшумно распахнулись. На втором этаже заботливо сохраняли обстановку того времени, когда здесь со своим Драгоценным Другом жил сам Тальесин… Второй этаж. Просторная комната с потолком-куполом. Пространство, условно разделенное на три зоны. Уютный уголок возле панорамного окна с мольбертом и парой стульев медового дерева заканчивался стыком дымчато-белого камня и мягкого ковра цвета морской раковины. Слева от импровизированной спальни на покрытой ализориновой паутиной узоров плитке стояли несколько белоснежных круглых столиков, поблескивала лиловым ониксом ванна, а возле нее притулилась низкая скамья. Из окна просматривался луг, освещенный холодным светом Хелль; вдали — сквозь проплешину в колючей живой изгороди — обрыв и море Лотоса. В этот час из волн медленно поднимаются обитатели глубин. Вот под темной синью воды раскрывается и тут же вспыхивает амарантовым купол летающей медузы, за ним — другой, третий… И еще. И еще… Первая взмывает в воздух фейерверком: длинные щупальца вытянуты в линию, мокрый купол переливается всеми оттенками маджента, капли-огоньки разлетаются в стороны. Пролетев над водой футов двадцать, медуза погружается обратно, оставив за собой тающую россыпь светящихся брызг. Лейв посмотрел на единственную глухую стену за кроватью. Два портрета над изголовьем. Они весели рядом. На первом — Тальесин-первопроходец с неизменной изумрудной серьгой в правом ухе, одетый в короткий хитон. На втором… Смуглый худощавый юноша, облаченный в тусклое золото осеннего вечера и черные струи волос. В сильном сердце поет свобода, Улыбнись, обернись ко мне! Золотой красотой природа Пригвоздила меня к стене. Любоваться тобой обречен я, Бедер шелк забирает в плен. Волны-волосы — ветер черный Не позволят мне встать с колен. Звездный свет на твоих ресницах — Заигрался, по полной влип. Я на землю хотел спуститься — Под собой не нашел земли. Я пришел, чтоб с тобой покончить, Но убить не хватает сил. И пускай бьется сердце звонче — Лишь о счастье судьбу просил. Больше нет нужды притворяться: Ты мой ангел, мучитель, бес. Я хотел в небеса подняться, Только нет для меня небес. Написанный Тальесином портрет, сложенное стихотворение — это все, что осталось от их любви. Остальное — слухи, сплетни, загадки, домыслы, семейные легенды, которыми делилась дайне Коринна. Поначалу Драгоценный Друг летал с первым Великим Андиотром в экспедиции. По установившемуся обычаю стоял слева от Правителя во время официальных торжеств. Всегда рядом. Всегда вместе. Всегда друг подле друга. Во время обычного полета на Даймонд-severе между ними произошло нечто. И возлюбленный уединился в доме, построенном возле летнего гнездовья Ренаровых Сердечек. Тальесин стремился проводить с ним каждую свободную минуту. Когда дела только-только зародившейся Федерации не требовали его присутствия в Рогаланде, Правитель припадал к ногам своего желанного. Теперь в экспедиции Великий Андиотр летал в одиночку. После кончины Тальесина, его Драгоценный Друг уничтожил все свидетельства своего существования: отформатировал архивные документы, вытер свои изображения на голограммах, отправил в утилизатор подарки — даже одежду. И исчез. Пощадил только висящий в их доме портрет, написанный рукой любимого, и стихотворение, вырезанное на камне рядом с ним. Дом пустовал, пока Эдна, предварительно приказав перестроить первый этаж, не подарила его сыну на совершеннолетие. — Кто же ты? Стоя напротив, Лейв всматривался в полные темно-алые губы. Взгляд скользил по плечам; темной дорожке, спускающейся к паху; брачным браслетам, украшающим оба предплечья; стройным икрам… Освещенный спокойным теплом парящего светильника, портрет молчал. Лейву оставалось только развернуться и покинуть странное место, строго хранящее тайну мучительного счастья первого Великого Андиотра Вестерлунд Прайм. В опустевшей комнате под печальным лучом Умершей Сестры блеснула красная медь. А кто же, ты, Лейв нор Хейд? Ты уверен, что знаешь это? * * * Дождавшись пока Финн закончит шоу в холле (да-да, зубастым страхуилищам необходима разминка, чувство единения, прочая тупая херня…), Лис вырвался на свободу. Шквал запахов атаковал, ошеломил обонятельные рецепторы. В уши хлынул нестройный хор посвистывания, стрекотания, теньканья непонятной живности: его заглушал шелест листьев огромного дерева подобный морскому прибою под западным ветром. Оборотень переминался с лапы на лапу, вслушиваясь, вглядываясь, внюхиваясь в симфонию звуков и ароматов, обрушившуюся на него белой ночью Палланта. Шаг. Еще шаг. И вот черная стрела летит в неизвестность. Мышцы, сокращаясь и расслабляясь, поют под шкурой. Легкие качают воздух. Лапы пружинят в мягкой траве. А вокруг рассыпает голубые опалы бликов Хелль — ночное солнце. Прыжок через скальную расселину пьянит сильнее «звездной пыли». Вперед! Сквозь ползущий в подлеске туман. Сквозь круговорот теней и бледных лучей, трепещущих на листьях. Ветер свистит в ушах, подобно ёкаю Сагари… Вспахав когтями землю, он выскочил на небольшую прогалину. Из-под белых с коралловыми прожилками валунов бил ключ. Вода скапливалась в природной каменной чаше и, переливаясь через щербатый край, журчала по разноцветной гальке. Лис с жадностью лакал вкусную холодную жидкость, остывая от стремительного бега. Напившись до отрыжки, он ощутил зверский голод. Повел ушами. Принюхался. Справа от валуна, похожего на марсианский гриб, что-то вполне сожрабельно зашевелилось. Метнувшись к камню, оборотень перекусил хребет мелкой ящерице, захрустел косточками и проглотил добычу. Пора возвращаться. Он потрусил обратно по собственному следу. Прогулка удалась. * * * Внизу Лейва ждал, таращась диодами, андроид-дворецкий: — Приветствую, Высокий дайн… — Тебя что переформатировали?! Капитан. Ка-пи-тан — понял? — после тяжелого дня внезапный глюк сыграл роль соломинки из древней Земной поговорки. — В утилизатор отправлю. Неотключенным. Ясно? — Капитан, — диоды обиженно моргнули. — Первое слева помещшение к твоему прибытию подготовлено. — Пшел с глаз. Сбросив надоевший траур, он лежал в ванне, смывая свинцовую усталость, прилипчивую шелуху встречи с Адальрадом нор Хейдом и стылую тоску вопросов без ответов. Заботливо обволакивая тело нежным теплом, сливочная вода растворяла боль; расслабляла сознание; успокаивала саднящее тревогой сердце. Его ждет Лис. Первое, что увидел Лейв, войдя в длинный коридор — открытая дверь комнаты Тору Генко. Мгновенно материализовавшийся рядом андроид ничего не прояснил, только испуганно мигал диодами и старался держаться подальше от хозяина. Капитан впервые пожалел, что давно отключил систему слежения вокруг дома. Оставалось только запросить картинку у патрулирующих территорию резиденции дронов. «Где этот засранец?!» Он затрахал оборотня до полусмерти перед тем, как оставить одного. Конечно же, тот воспользовался аптечкой, но даже его похотливой заднице должно было хватить хотя бы на двое суток. Лис изменился. Изменился стремительно и до неузнаваемости. Из испуганного, смущенного, краснеющего от каждого прикосновения мальчишки, оборотень превратился в роскошного, смелого любовника. Когда он, раскинувшись в пламени арахфилума, медленно раздвигал бедра и, приподняв их, просовывал в дырку палец, у капитана вся кровь мгновенно устремлялась в пах. Поблескивающие красной медью глаза; влажные темно-алые губы: острый язычок облизывает их и тут же прячется за белоснежными зубами. И голос тихо зовущий: «Ле-е-ейв…». Два дня! Два проклятых дня! «Близнецы оставлены на Грифоне. С кем он тут успел?.. С шофером? С этим снулым карпом с Гиены???» — Подойди. Мне нужно получить картинку с дронов за последние двое суток. — Лейв подозвал андроида. Дворецкий незамедлительно повернулся спиной, открыл заглушку затылочного коннекта… Стук когтей по плитке. Лейв обернулся. Вывалив розовый с черным пятном язык, Лисенок с любопытством наблюдал за происходящим. Схватив оборотня за шкирку, риконт решительным шагом двинулся в комнату. — Мне информацию скаччать, капитан? — Провались!!! — Я твое указание не могу исполнить… Захлопнувшаяся дверь оборвала плавную речь. Капитан швырнул Лисенка на кровать. Тявкнув от такого обращения, оборотень перекинулся. — Тебя чего, местное зверье покусало? Так тут вроде хищники не водятся… Или ты на поминках перебрал?! — оскалился Лис. — Задницу показал, — Лейв схватил его за лодыжки и, опрокинув навзничь, буквально сложил пополам. Аккуратная сжатая звездочка. Никаких следов контакта. Вдруг кольцевая мышца раскрылась… Запахов риконт не слышал, зато ощутил струю воздуха на лице. В животе оборотня булькнуло, и он едва увернулся от второго залпа. — Да пусти ты! Скрывшись за мерцающим бежевым экраном, Лисенок вздыхал на унитазе уже минут десять. Сидя на сбитом в сторону ворсистом покрывале, Лейв не знал: плакать или смеяться. — Кого ты все-таки слопал? — он открыл стоящий на подносе контейнер с «пистолетами». — А я знаю? Вроде на ящерицу похожа… На ней биометрии не было! — вздох, сопровождаемый характерными звуками. — Вкусная, только костлявая… — Выходи, укол сделаю. — Не. Не выйду, — решительно из-за экрана. — Хорошо. Я положу рядом с ионным дизинфектором нужный «пистолет» и сам выйду, — Лейв с трудом сдерживал смех. Услышав тихий щелчок закрывающегося замка, Лисенок ткнул на стене сенсор и с облегчением приставил «дуло» к артерии. Наскоро ополоснувшись под душем, принюхался: воздухоочистители справились с последствиями поедания местной фауны. Не заморачиваясь с одеждой, он закутался в покрывало: — Открыть. Все это время покорно прождавший за дверью капитан, широко улыбался обеими сторонами лица. — Вроде закончилось, — Лисенок плотнее запахнул ворсистую ткань. — Только у меня это… приемный шлюз пока в нерабочем состоянии. Может, нанитами догнаться? Там жжет, конечно, но не сильно. Мелюзга справится в пять сек. Лейв опустился на кровать. — Не стой столбом. Иди сюда, — он хлопнул по простыни. Волоча за собой покрывало, Лис осторожно приблизился. Его тут же подхватили под мышки, уложили на кровать. Сильные руки решительно развернули кокон. «Он что, собрался меня поиметь?!» Приподнявшись на локте, оборотень изумленно смотрел, как риконт скидывает легкий хитон, стягивает белье, берет с парящего на уровне кровати подноса прозрачную бутылочку с маслом и протягивает ему. — Это нафига? Долгий, жадный, жаркий до испарины поцелуй в ответ. И прохладное стекло, непонятно как оказавшееся в руке. Хлопок в ладоши. Угасая, светильник отплывает к двери. — Сегодня ты сверху. В лучах Умершей Сестры, пробивающихся сквозь густую листву, риконт кажется призраком: слабый красный ореол разрезан косыми бледными линиями. Только глаза: живые, искрящиеся серебром, искушают неведомым. Когда он, становясь на колени, выпячивает зад, до Лисенка доходит окончательно. — Но это же унизительно… — невольный возглас. Лейв оборачивается. Взгляд меняется не сразу. Услышанное неохотно пробивается к сознанию сквозь туман желания. Но вот с лесной зелени радужки исчезают танцующие искры… Он садится и тяжело смотрит на Лиса: — Значит, все это время я тебя унижал?.. — в голосе неверие, недоумение… испуг? — Ну… — Лис на всякий случай отполз подальше. — Ты вроде как заботился обо мне, не насиловал, не рвал в лоскуты, не бил. Я благодарен за это. — Он смотрел, как изувеченную сторону лица корежит спазм, и думал, что хорошо бы сейчас, вот прям сию секунду удрать подальше. Собравшись с духом, он быстро забормотал. — Понимаешь, у нас некоторые старейшины забирали к себе наложниками мальчишек из семей победнее. Я тогда мало чего понимал, но однажды подслушал, как бабушка долго ругалась с главой клана: кажется, тот увел сына ее старой приятельницы… А бабушка заступилась. Она обзывала его старым блядуном, который всех заебал в корень или что-то вроде того. У нас такое считается позором. Вот. Оборотень исподлобья посмотрел на риконта, не удержавшись нервно, фыркнул и добавил на всякий случай: — С тобой — кайф. Разорванная сторона медленно расслаблялась, взгляд смягчался, снова из темно-зеленой глубины всплывали искры. — Иди сюда, фырфырка. Лисенок осторожно положил руку на протянутую ладонь. Не разрывая взгляд, они опустились в сахарную белизну арахфилума. Лейв перебирал его пальцы. Успокаивая, объяснял прикосновениями, что приятное для двоих не унижает никого. Лис посмотрел на зажатую в руке бутылочку: — Ты действительно хочешь?.. Ответом стала улыбка обеих сторон лица и пляска серебра на лесной зелени. Лис потянулся к капитану и понял: сегодня не его целуют, сегодня — целует он. Сейчас именно он — Лис — шепчет тягучим шепом непристойности. Возбуждает, посасывая соски, оглаживает рельефные грудные мышцы, вызывая мурашки и сладкую дрожь. Именно ему отдается сильное тело и открывается смутная душа капитана. Даже от легкого касания кожа становится горячее; красное свечение — ярче. Ветер за окном, срывая листву, ломает ветви огромного дерева, а бледные лучи Хелль Умершей Сестры швыряют в комнату горсть за горстью голубые опалы. Аромат горького миндаля и утонченность плюмерий заполняют легкие при каждом вдохе. Каменный член сочится под его ладонью; сокращаясь, вздрагивают кубики пресса. Лисенок выцеловывает дорожку от пупка к паху, оставляя мокрые следы и, слизнув первую выступившую каплю, касается губами головки: «Я знаю, ты от такого тащишься!» Теперь — глубже. Расслабляя горло, пропускает в себя твердое, влажное. Мощное тело содрогается. Комкая простыни, Лейв захлебывается утробным хрипом, переходящим в мучительный стон. А Лис откровенно наслаждается солоноватым вкусом, то щекоча языком под крайней плотью, то размеренно двигая ртом вверх-вниз. Выпустив из плена перевитый набухшими венами ствол, он зубами выдергивает застрявшую пробку и дотрагивается до мелких складок, сжатого входа. Они оказываются приятно-бархатистыми. Льет прозрачное между ягодиц, осторожно поглаживая, сморщенное колечко. Торопиться не хочется. Мышца отзывается нетерпеливой пульсацией на прикосновения… Палец свободно проскальзывает внутрь… Там не горячо — там тепло и атласно. Покрытые бугорками стенки оказываются очень эластичными: растягиваясь, они поддаются ласковой настойчивости. У Лисенка давно уже потемнело в глазах, яйца поджались, член потек. Размазав по собственному стволу смесь масла и смазки, он вламывается в раскрытое отверстие и замирает под шквалом новых ощущений: его засасывает, жадно затягивает глубже туда, где кишка сужается. И сквозь рев кровотока в ушах доносится: — Тор-р-ру, прошу… — риконт рычит, сжимая до побелевших костяшек тонкую ткань. Восьмифутовое тело толкается навстречу. Приподнявшись на локтях, Лейв изгибается дугой; и Лисенок впервые видит, как открываются клапаны почечных дыхалец. Почему он раньше этого не замечал?! Оборотень лает, скулит, прерывисто подвывает, яростно двигаясь в жарком нутре. Сквозь поющее перед глазами черное марево, диссонансом вспыхивают слепящие алые молнии. Риконт подхватывает себя под колени, позволяя проникать глубже. И Лис кончает струей не выдерживая давления сжавших его стенок, отдавая все. Обессиленный, он склоняется над содрогающимся любовником, слизывая со светящейся красным кожи густые потеки. Ощущая на языке тревожащий привкус полыни… А потом целует слева, где шрам навсегда перечеркнул губы. Словно впервые… И засыпает, покачиваясь на тяжело вздымающейся груди. За окном листья тихонько подрагивают под затухающими порывами западного ветра. * * * «У них есть немного времени. Крохи. Ровно пятьдесят семь часов по Палланту».

Из дневника Шанди (Альмадены) Голдблюм.