The Ghostwood.

- Мам, расскажи мне сказку, - шепчет мальчик в темноте ночи, смотря на единственное светлое пятно в комнате, которое создает луна. - Какую ты хочешь сказку, Фрэнки? – спрашивает Линда тихо, поглаживая мальчика по каштановым волосам и чувствуя, что она вот-вот уснет. - Про Призрачный лес, - ответил мальчик, широко улыбаясь. Мать тепло улыбнулась, заранее зная выбор сына, и тихо хмыкнула себе под нос. Ведь мальчишка не станет слушать одно и то же второй раз, поэтому сейчас ей требуется встряхнуться, собраться с мыслями и начать следующий рассказ о Призрачном лесе. Она садится напротив сына, подтягивает одеяло к его подбородку и улыбается. - Однажды в лесу…

Глава.

После их с отцом переезда Фрэнк старался не вспоминать маму слишком часто. Он вообще старался не вспоминать. Мисс Джоэлл, его психолог, говорила, что воспоминания тянут нас на дно, поэтому предаваться им нужно лишь в моменты тихой тоски, которой должно быть по минимуму. Теперь в жизни Фрэнка все было по минимуму. Начать с сигарет. Не сказать, что в свои семнадцать Фрэнк был большим любителем, но теперь ему было запрещено курить, иначе он мог просто загнуться. Поэтому сигарет было по минимуму. Следующим пунктом, от которого хотелось лезть на стену – фастфуд. Доктора запретили парню даже приближаться к чему-либо, отдаленно смахивающему на желтую букву „M“ на красном фоне. Фрэнк так же сократил занятия в колледже до минимума, а затем его вовсе отчислили, потому что он не был ни на одном занятии за семестр. Поскольку не было учебы, все веселье, присущее тинэйджерам его возраста, находящимся в компании друзей, было сведено почти к нулю. В его жизни больше не было историй, которые он смог бы рассказать детям. В его жизни больше не было надежды, что он заведет этих самых детей. В его жизни больше не было жизни как таковой. Зато появилось нечто очень крутое, чего было просто в избытке – боль. Адская, прожигающая насквозь все от кончиков волос до ногтей на больших пальцах ног, заставляющая все нервные окончания сгорать и возрождаться как фениксы, чтобы приносить все новую и новую боль. Это то, что доктора позволяли принимать в любых количествах. Химиотерапия не была выходом. Она была лишь неким оттягиванием момента смерти. Фрэнк знал это. Его отец знал это. Его покойная мать знала это. После смерти матери Фрэнк в истерике умолял отца пообещать, что он умрет первым. Отец не мог позволить сыну и жене умереть на своих руках, но он собрал все мужество, что в нем было, и согласился, стоя у гроба своей жены. Фрэнк тогда не мог дышать от рыданий и опухоли, поэтому ему целую неделю пришлось лежать в больнице с трубками в носу и в самом легком. Она, торчащая прямо из-под кожи, скрытой под окровавленным бинтом, пропускала через себя желтоватую мутную жидкость с разводами крови, которая находилась не на своем месте. Не в гребаном аду, а в легких Фрэнка. Чтобы утихомирить боль внутри костей от количества антибиотиков, Фрэнк набивал себе тату. Его тело было покрыто рисунками, вытягивающими его боль изнутри хоть ненадолго. Позже, когда отец вновь устроился на работу, он стал брать сверхурочные часы, видимо, решая, что от боли утраты спасет трудовая деятельность. Фрэнк не был против. Он ненавидел взгляд сожаления, который отец дарил ему каждый совместный завтрак и поздний ужин. Парень и так знал, что он в полнейшей заднице, не обязательно на это указывать. Истина состояла в том, что у Фрэнка был рак, а это значит, что Фрэнк скоро умрет.