The Ghostwood.

Пока отец пытался разобраться в старых рецептах, оставленных матерью в пожелтевшей тетради, пропахшей ванилином, Фрэнк выскользнул на улицу и сжал сигарету в зубах. Рак распространился везде, но совсем недавно опухоли удалили из легких, и пусть она дала, как обычно, метастазы, Фрэнк наконец мог курить. Ему не разрешали делать этого в больнице, но доктор, встретившийся ему на кассе заправки, где Фрэнк покупал сигареты, ничего не сказал, так что у парня было негласное разрешение на оттягивание боли. Казалось, врачи просто сделали ему одолжение, потому что даже без дерьма в легких, Фрэнки все равно не жилец. Раньше парень считал докторов безжалостными уебками. Теперь он им лишь сочувствует. Фрэнк затянулся первый раз с того момента, как удалили опухоли, поэтому его стон удовольствия был абсолютно оправдан. Словно в первый раз пробуя сигарету, по венам парня проскользнул электрический заряд, расслабляя нервные окончания и даря головокружение. Фрэнк бы не назвал его приятным, но оно не причиняло боли. Он думал попробовать марихуану, как делают все люди с раком. Он пил по двадцать четыре таблетки иммуностимуляторов в день, чтобы стоять на ногах. Он смотрел с завистью на каждого, кто просто стоял. Его школьные друзья - Боб, Джефф, Рэй – могли просто стоять по несколько часов и пить пиво у Боба в гараже. Им не нужно было гореть в аду заживо, чтобы сделать глоток. В особенно плохой день химиотерапии Фрэнк, облысевший и исхудавший до степени скелета, послал их всех нахуй за то, что им было не больно дышать. Теперь у Фрэнка не было друзей. Постепенно его волосы отросли, так что он снова выкрасил их в черный и выбрил висок. Теперь его папа был абсолютно не против. Превратившись в робота, он лишь кивал, смотрел удрученным взглядом и уходил на работу, бросая «Пока, сын!» из коридора. Теперь, когда баллон с кислородом перестал быть постоянным атрибутом парня, он мог выбираться на недолгие прогулки. Они жили у самого леса, где воздух был свежим и чистым, не влажным, как в Джерси, где Фрэнк жил до этого. Фрэнк собрал ингалятор, болеутоляющее, бутылку воды, пару сэндвичей с овощами, потому что от мяса его теперь просто воротило, и направился на свою долгожданную прогулку. Он осознавал, что делать это было опасно. После операции прошло всего две недели, его легкие работали с хрипом и через раз, но Фрэнк так боялся упустить хоть что-то. Он боялся не успеть увидеть солнечные лучи, падающие на прелую листву под ногами, пробивающуюся сквозь траву, мох, покрывающий старые влажные пни, боялся упустить увиденную лесную жизнь, каждое насекомое, каплю росы или ощущение ветерка, пробравшегося сквозь вековые стволы деревьев. Зайдя поглубже в лес, Фрэнк заметил петляющую тропинку, изредка будто очерченную белыми камушками. Он медленно побрел по ней, потому что это то, что делают все люди. Идут лишь по известному пути. В лесу он чувствовал себя лучше. Чистый воздух без проблем проникал в легкие и выходил свободно. Фрэнк чувствовал себя немного опьяненным от такого количества кислорода в крови. Его кончики пальцев дрожали, поэтому он по привычке сунул их в карман толстовки. Чувствуя, что пульс ускоряется, Фрэнк остановился. Его злило то, что теперь он не может пройти и десяти метров, чтобы не запыхаться. Он злобно пнул белый камушек и нахмурился, обнимая себя дрожащими руками. Самое убогое было то, что если Фрэнк хотя бы подумает о том, чтобы упасть на колени, лечь в позу эмбриона и заплакать, ингалятор его не спасет, и он умрет здесь от недостатка кислорода. Его никто не найдет в лесу, потому что никто не знает, что он пошел сюда. Его жалкое, абсолютно прогнившее изнутри тельце сгниет здесь, среди листвы и бесконечных деревьев. - Я в порядке. Это не страшно, - Фрэнк обнимает себя крепче, представляя, будто заботливые руки матери обнимают его с былой нежностью, укрывая от возможности умереть от собственного ничтожества. – Мне совсем не страшно, - говорит он себе под нос, закрывая глаза. Когда он их открывает, он явно видит, что что-то, или даже кто-то, скрылся за деревом. - Кто здесь? – произносит Фрэнк быстрее, чем может подумать. Его пульс подскакивает, что не означает ничего хорошего. Фрэнк сжимает свое запястье, думая, что сможет успокоить сильные быстрые удары сердца, но страх оплетает парня, словно змеи вокруг шеи. Это звучит глупо, ведь он задает тот вопрос, после которого даже в классических фильмах ужасов происходит нечто устрашающее. - Кто здесь? – голос Фрэнка высокий, дрожащий. Его руки трясутся сильнее, а вздохи становятся чаще. Это очень плохо. Это совсем не хорошо. Из-за дерева вдруг показывается что-то большое и темное, на что Фрэнк взвизгивает, как настоящая девчонка. Он визжит, а его сердце заливается сверхскоростными ударами. Его взгляду предстает олень. Его рога – светлые ветки, изящно изогнулись прямо над гордо вздернутой головой. Его шерсть кажется темнее, чем Фрэнк видел у других особей ранее, но парень не может утверждать оленю, какого цвета тот должен быть, потому что он напуган до смерти. Он знает, что олени не агрессивны. Он знает, что олень боится больше его самого, но смотря в ореховые глаза животного, Фрэнку кажется, что его изучают. Более того, даже с ноткой враждебности. - Ты меня безумно напугал, - говорит Фрэнк, весь дрожа. Он слышит удары сердца в ушах, чувствует их всей черепной коробкой, а перед глазами уже пляшут темные пятна. – А мне нельзя пугаться, чувак, - произносит Фрэнк, нервно хихикнув. Он не сможет убежать. Он просто умрет, не пробежав даже десятка метров, поэтому ему нужно дождаться, пока олень сам уйдет, чтобы медленно направиться домой, запереться в своей комнате, обнимая баллон с кислородом и забыв о прогулках на месяц или даже больше. Если он проживет столько. Внезапно до Фрэнка доходит, что ему осталось чертовски мало жить. Он чувствует все гораздо сильнее, будто его организм позволяет ему насладиться чувствами на все сто процентов. Он смотрит на шерсть оленя, изучая переливы от темного шоколада к черному, и улыбается. - В жизни не видел никого красивее, - Фрэнк думает, что если олень насадит его тело на рога, так будет даже лучше, чем жить в боли, поэтому он делает шаг вперед. Олень стоит, чуть склонив голову набок, а Фрэнк делает еще один небольшой шажок вперед. Животное тянет воздух носом, когда парень протягивает руку вперед, и та дрожит сильнее листьев под дождем. Олень громко фыркает, а Фрэнк отдергивает руку и тихо вскрикивает. Он знает, что у оленей сильное обоняние, и он так же знает, что он пропах химией и больницами насквозь. - Извини, от меня, должно быть, пахнет просто ужасно, - Фрэнк чуть улыбается. Он говорит с оленем только потому, что ему страшно просто до истерики, до сжавшихся в комок легких и судорог в сердце. Олень выходит на тропинку и подходит так близко к Фрэнку, что тот чувствует горячие выдохи-фырканья оленя на своей ладони. Кончики пальцев дрожат, и Фрэнк сильно зажмуривается. Его всего трясет, когда он чувствует что-то мягкое под своей ладонью. Он пугается, когда олень, склонившись и буквально обвив Фрэнка рогами, касается своей макушкой его ладони. Боль будто течет по руке, но Фрэнк не может оторвать ее от оленя. Тошнота подбирается к горлу, головокружение усиливается, а пятна перед глазами становятся шире, грозясь затянуть Фрэнка в бездну черной дыры. Спустя неизвестно сколько, олень удовлетворенно поднимает голову, снова горделиво фыркая, разворачиваясь и уходя в чащу леса. Фрэнк дрожит, смотря вслед темной фигуре, но сейчас причина дрожи – не страх. Причина - счастье. Фрэнк почти не чувствует боли.