The Ghostwood.

Боль возвращается постепенно лишь на следующее утро, когда отец собирается на работу. Фрэнк кричит в подушку, потому что не хочет, чтобы отец услышал хоть что-то, что дало бы ему повод остаться дома. Фрэнк бережет часы уединения как золото. Он выкуривает три сигареты, кое-как доползая к окну, но никотин ничего не дает. Он не забирает боль, даже не приглушает ее. Кости будто заполнились ядом, позвоночник вот-вот парализует в огне, и Фрэнк снова ложится. Он не хочет умирать. Он нахрен не хочет умирать, мать твою. Эти подростки с псевдосуицидальными наклонностями вызывают у него рвотный рефлекс. Они не терпят боль ради того, чтобы жить. Наверное, поэтому в их пустых от боли головах есть место мыслям о собственной кончине. Фрэнк так зол сейчас, что желает смерти абсолютно всем этим жалким придуркам. Они просто ищут новый способ развлечений. Никто из них не хочет умереть по-настоящему. Фрэнк истошно кричит, изгибаясь на кровати, настолько его тело выламывает от боли. На секунду легкие сводит, а Фрэнк пугается до невероятности, но после судорог по всему телу, когда боль чуть отпускает, он может вздохнуть спокойно. Он думает о вчерашнем олене как об оазисе, ему страшно и больно, он не хочет умирать один на втором этаже в своей новой, еще даже не обжитой комнате. Его отец будет ни черта не рад, когда вернется с работы. Жалкое тельце придется раздеть и отмыть, а Фрэнк не хочет, чтобы отец увидел его член или задницу, потому что это, по крайней мере, неловко. Он думает о том, как ему будет стыдно перед отцом, когда он будет мертвым. Он думает о том, как ему будет стыдно, что он умер. Это звучит бредово, но Фрэнк не хочет умирать в большей степени из-за отца. В жизни Фрэнка еще практически ничего не произошло. Он осознал, что он гей и потерял маму. Вот два события за его семнадцать лет, которые могли бы что-то поменять. Он не сказал отцу о своей ориентации. Он не нашел своей первой любви, не взлетел к небу на крыльях, чтобы потом разбиться о скалы предательства. Он не ходил с парнем в кино, не думал о том, что надеть, чтобы выглядеть лучше, не носился по дому в поисках лучшей футболки из своего шкафа. Все, что он видел, это то, как людей из его палаты вывозят, а их мертвенно-синяя кожа плотно обтягивает кости. Все, что он видел – те люди, которые ходят на занятия, посвященные поддержанию в людях с раком позитивного настроя. Чаще всего это было лишь шляпой для прикрытия сект, но отец заставлял Фрэнка ездить в один из таких кружков просто ради смены обстановки. Фрэнк всегда был гораздо младше этих людей и ненавидел их всем естеством. Иногда Фрэнк был слишком импульсивным, чтобы решать целесообразно ту или иную проблему, поэтому он обнаружил себя уже в коридоре, с ингалятором и обезболивающим в кармане толстовки. Мышцы сводило, поэтому он шел медленно, ноги то и дело подкашивались, но в груди теплилась глупая надежда, что олень снова спасет его от боли. Может, это было невероятно глупым: верить в то, что животное в этот раз не будет агрессивным, что оно могло избавлять от боли. Фрэнку стоило бояться леса, бояться потеряться там и умереть от голода или припадка, когда огромное количество опухолей заполнит его до краев и доберется до сердца. Но он просто шел, цепляясь за деревья, сжимая кору пальцами и царапая ее ногтями. Он шел около часа, запыхался и готов был блевать прямо сейчас. В этот раз он прошел дальше в лес, по тропинке, окруженной едва заметными белыми камушками. Он уже не видел своего дома, лишь деревья, окружающие его повсюду. Воздух был чистым, свежим и прохладным. Обняв дерево, Фрэнк успокаивал пульс и дыхание, закрыв глаза. Судороги потихоньку отпускали, но боль в костях никуда не исчезла. Она будто намеревалась раздробить Фрэнка изнутри ударами, раскрошить все, смешать с кровью и выпустить наружу с рвотой. Фрэнка будто сжало в тиски, он застонал и упал на колени. По щекам скатились непрошенные слезы. То, что доктора запретили первым делом, узнав об опухолях в легких: плакать. Эмоциональный скачок ускоряет поток крови, заставляя все большее количество кислорода поступать в организм, а Фрэнк не может так быстро дышать. Он тихо стонет, а затем делает медленный глубокий вдох, как его учили доктора во время периода восстановления после операции. Фрэнк считает до четырех, выдыхая и открывая глаза, отталкиваясь от дерева, чтобы сесть под ним, но внезапно замечает сзади движение. Снова неожиданное, но теперь Фрэнк кроме страха чувствует облегчение. - Хэй, - говорит он, смотря на кусты, в которых, по его соображениям, скрылся олень. – Я только что понял, что мог бы взять тебе угощение. Олень выходит из кустов, снова прекрасный, величавый и устрашающий. Фрэнк смотрит внимательнее в этот раз, подходя ближе, и вновь протягивает руку. Он гладит животное, снова окруженный его рогами. Он пропускает мягкую шерсть через пальцы, чувствуя, как боль покидает тело. - Поразительно, - шепчет парень, улыбаясь. Он чувствует слезы, стекающие по щекам. Слезы облегчения, слезы свободы от оков. Он наконец-то может спокойно поплакать. Сознание будто щелкает, и Фрэнк взрывается плачем. Он обнимает себя руками, не замечая взгляд оленя, направленный прямо на него. Он улыбается и плачет, вспоминая о маме, о больнице и о том нескончаемом потоке боли, мешавшем ему даже вздохнуть. Олень чуть отходит, и Фрэнк рушится на землю, словно Вавилон, осыпаясь камнями боли по тропинке. Он даже не пытается вытирать слезы, просто позволяя им течь. Он дышит: глубоко и часто, захватывая неравные порции кислорода, из-за чего у него кружится голова. - Спасибо, - шепчет Фрэнк, смотря на оленя, и отключается с легкой улыбкой на лице.