Цикличность в тебе

[по старым шрамам]

Есть моменты, когда слова не важны. Когда они кажутся лишними. Когда лишним кажется даже дышать. Стайлз думает, что сейчас именно такой момент. Дерек сидит, сгорбившись. У него трясутся руки, и он сжимает их в кулаки. Он больше не огромный и сильный волк, и даже не крутой мужик в кожанке. Сломлен, раздавлен, побежден — да, это сейчас о нём. Стайлз сидит рядом. Несколько жалких дюймов, а ощущение, что между ними протянулся весь Каньон. Он хочет прикоснуться к Дереку. Так сильно хочет, что пальцы зудят и спирает в груди. Сжать ладонь на плече, как тогда, когда умер Бойд, обнять до сумасшествия сильно, вытянуть всю его боль, забрать себе, да хоть подавиться ею — Стайлзу всё равно. Видеть Дерека таким просто выше его сил. Хейл отстранен. Он не смотрит на Стайлза, держится на расстоянии и, наверное, нет, точно не хочет, чтобы Стайлз был сейчас возле него и исходил этой тупой жалостью. Когда Дерек прикрывает глаза и зарывается пальцами в жесткие черные волосы на затылке, Стайлз дергается как от удара тока. Принимает как условный сигнал, что сейчас именно этот момент, прикоснись, поддержи его, господи, Стилински, не будь таким непроходимым идиотом. И он даже протягивает руку. Но Дерек осекает его. Одним резким взглядом из-под нахмуренных бровей. Отодвигается. И расстояние между ними уже не просто Каньон. Целая сраная холодная Галактика. Стайлз поджимает губы и опускает руку, стискивает пальцами простынь. Простынь Дерека, которая наверняка, он знает, пахнет им. И, чёрт, ещё вчера Стайлз ощущал его запах на себе. Впечатление, что это было миллион веков назад. Не с ним. Не с этим разбитым Дереком. Ему становится дурно от мыслей, что это «вчера» — всё, что им теперь остается. Потому что «сегодня» — это смерть. Смерть Коры, смерть Питера, смерть последних членов семьи Дерека. «Совершенно один», — так думает Дерек. Стайлз давит в глотке: «Я здесь, ты не один, посмотри на меня, мать твою, Дерек. Я здесь». Но он всё еще не смотрит. В каждом его напряженном жесте, в каждом тяжелом выдохе, в каждом разделяющем их дюйме Стайлз читает: «Уйди». Стайлз поднимается. Дерек не шевелится, только сильнее сжимает пальцами волосы. В груди Стайлза творится полнейший хаос. Его будто на осколки внутри дробит, перебивает в фарш. Но он думает, что так будет правильно. Завтра ещё придет, Стилински, утри сопли. Стайлз уходит, не оборачиваясь. Не бросая ненужных слов, вряд ли Дерек их сейчас услышит. Цепляется взглядом за Дерека уже на самом пороге. Не может не смотреть: невыполнимая для него миссия. «Завтра, приходи скорее, не будь ублюдком», — думает и тихо закрывает за собой дверь.

***

Завтра застает Стайлза нелепо вытянувшимся на застеленной кровати. За всю ночь он не сомкнул глаз. Лежал и смотрел на потолке кровавые кадры вчерашнего побоища, никак не уходящие из головы. Стайлз не мог закрыть глаза — видел мертвую Кору и Дерека, склонившегося над ней. Далее — мертвого Питера. Следующим кадром — разбитого Дерека, сидящего в лофте в полном одиночестве. И эти картинки терзали его изнутри, врезались под ребрами и выжигались на сетчатке. Он поднимается с кровати и плетется в душ. Смывает с себя остатки вчерашнего, желает отодрать вместе с кожей и забыть. Переодевается на автомате и так же на автомате едет в лофт. Сердце лупит где-то в трахее, руки дрожат и он впивается ими в руль, представляя Дерека. Стайлз проклинает себя за то, что оставил одного. Но с другой стороны понимает, что так хотел сам Дерек. Он никогда не нуждался в жалости. «Жалеют слабых», — так он говорил. Стайлз не имел никакого права считать его слабым. Не после того, через что он прошел. Успевает перехватить Дерека перед тем, как тот собирается уходить. Стайлз глушит порыв, спросить, куда он собрался. Дерек всё ещё бледен и измучен. Но это лишь задний план, мишура. Стайлз знал, что так будет. Знал, что ему просто нужно время. И он его ему, чёрт возьми, дал. Чтобы теперь лицезреть пред собой Дерека, готового убивать, готового мстить. Одного лишь взгляда в непроницаемое лицо хватает, чтобы по спине прошел холодок. — Не ходи, — вырывается непроизвольно. Не позволяй нам застрять в «сегодня», где повсюду смерть. Дерек молча, отодвигает его плечом. Стайлзу стоит огромных усилий не вцепиться в него мертвой хваткой. Он всего лишь ловит его горячую, твердую ладонь своей. Сжимает и заглядывает в светло-зеленые глаза. — Твоя смерть ничего не изменит. «Их не вернуть» — умалчивает. Слишком штампово и предсказуемо. Дерек и сам это понимает. Они встречаются взглядами. — Зато не допустит твою. Сердце вздрагивает в грудной клетке, а ладонь сдавливает другую еще крепче. — На фиг, Дерек. Мне твои самопожертвования не сдались. Ты в петлю — я за тобой. Решай сам. Разве не видишь, что по-другому никак? Разве не видишь, как глубоко ты засел во мне? С корнями не выдрать. Дерек тяжело вздыхает. Стайлз ожидает раздражения, злости. Ожидает: «Свали, малолетний идиот». Но Хейл вдруг притягивает его к себе. И, какая же это дикость, обнимает, целует в висок. — Это не твоя петля, Стайлз. Стайлз открывает рот, чтобы сказать, что плевать ему, глубоко плевать, ибо как там говорится: «все невзгоды и печали на двоих». И Стайлз действительно готов разделить их с Дереком, облегчить немного груз на его плечах. Но его рот закрывают поцелуем. И Стайлз слаб, да, он тут же вцепляется в Дерека, отвечая с удвоенной силой. Это его очередная невыполнимая миссия: не поддаваться настойчивым губам Дерека. Стайлз не глуп. Ясно, чего добивается Дерек. Ясно, как дважды два. Потому что если Хейл что-то решил, то хоть убейся головой о стенку, его не остановить. Вот только одного он не учел. Если что-то решил Стайлз — пусть даже его будет держать за шкирку сам дьявол, — он не отступится. Ведь это же Дерек. Это же гребаная сука-любовь, выворачивающая его перед ним наизнанку. И пусть весь мир посторонится. Не моя петля? Ладно. Тогда я не дам тебе сигануть в твою. Завтра встречает их жарким калифорнийским рассветом. Стайлз постукивает перепачканной битой по носку такого же перепачканного кроссовка. Дерек вытирает окровавленные руки и стаскивает изодранную футболку через голову, слегка кривясь от боли. — Ты не должен был, — говорит Дерек. «Конечно, должен», — мысленно отвечает Стайлз. Ведь это же ты. Мы. Гребаная сука-любовь. — И пропустить такую заварушку? Хрена с два, — Стайлз улыбается, но тут же морщится. Языком слизывает кровь с разбитой губы. И если ты в петлю — я за тобой. — В следующий раз привяжу тебя цепями к кровати, — ворчит Дерек. Почти беззлобно. Стайлз улавливает ответную тень улыбки на его лице. — В другой раз, детка. Я слишком устал сегодня. Дерек закатывает глаза. Стайлз наблюдает за тем, как затягиваются раны на его животе. И надеется, что так же затянутся и другие раны, не видимые обычному глазу. Ведь Дерек сильный. Стайлз рядом.

И завтра ещё придет.