Береги свои крылья

Сегодня я нервничаю сильнее, чем обычно, сильнее, чем обычно, обжигаю неосторожные пальцы, пока несу до его заваленного документами стола дымящуюся чашку, обхватив ее двумя пекущими ладонями, — так надежней, наверное, Леви упрекал не раз за мое чрезмерное доверие к едва треснувшей ручке. Поэтому снова оплошать и взять ее так же назло всем предостережениям слишком рискованная затея, да и покалывающая боль, кажется, только отвлекает от роя навязчивых мыслей, которые поедают меня с самого утра, как только взошло солнце, и покинут мою неспокойную голову, наверное, лишь когда оно снова опуститься за горизонт. Леви же, как и всегда, крайне спокоен и собран, следит за моими неуклюжими движениями слишком недоверчиво, словно готовится в любую секунду ловить в воздухе разлетевшийся кипяток и мысленно крепить на сушилке для белья залитые мной документы, что мы делали уже не раз, и повторять этой бесценный опыт явно не входит в его ближайшие планы. — Ты в порядке? — слишком обычный для нас обоих вопрос, к которому я почему-то оказываюсь не готова, опускаю все же уцелевшую чашку на стол и, вытянувшись словно по струнке рядом с его расшатанным стулом, смело держу свой крайне взволнованный взгляд, пытаясь не выдать себя с потрохами. Хотя куда уж. Он знает меня наизусть, слишком хорошо, чтобы можно было что-то утаить и придумать на ходу. Поэтому стоит выкручиваться. — Немного голова кружится, но в целом все в порядке, — нервно натягиваю закатавшиеся рукава на до сих пор немного покалывающие пальцы и быстро заправляю выбившуюся прядь волос за горящее огнем ухо, — нет, обмануть его никак не получится, он уже видит, как нагло я сейчас вру прямо ему в глаза и не краснею. Хотя нет, краснею как выспевшие ягоды на белоснежном январском снегу, что валит бесконечными хлопьями за окном и даже не думает останавливаться. Слишком подозрительно. — Хочешь взять выходной на сегодня? — даже откладывает в сторону свои бесконечные рукописи, закручивая намертво и так подсохшую чернильницу для пущей надежности, — готовится к негласному бою с очередными вновь завладевшими моим разумом демонами, которых вырубать нужно на корню, так он считает, слишком прямолинейными разговорами глаза в глаза, чтобы дальше не грызли обессиленную душу, мою и его в том числе. Лучшее лекарство, как оказалось, но сегодня точно не тот случай. Сегодня я должна быть предельно осторожна. Леви не должен ничего заподозрить. — Ханджи просила помочь ей с чем-то, думаю, это как раз то, что нужно. Если Вы не против отдать меня ей на сегодня. — Ты уверена? — еще более недоверчивый взгляд и мой слишком быстрый кивок выдают меня с потрохами, но я все равно не оставляю надежды удержаться в сознании и не сдаться под напором его слишком убедительных доводов в пользу моей окончательно поехавшей крыши. — Добровольно хочешь в подчинение к Ханджи? Значит, с тобой явно не все в порядке. — Наверное, Вы правы, — делаю неуверенный шаг вперед, подходя почти вплотную к его развернутым ко мне плечам, смотреть сверху вниз в эти по своему обыкновению прищуренные и такие властные глаза крайне непривычно, хочется опуститься ниже и ниже, пока леденящий кожу бетон не сотрет в кровь разрумяненные щеки, — не самая хорошая идея, от которой я тут же отказываюсь, стоит только неосознанно подумать об этом и мысленно представить, как изменится его и без того встревоженный взгляд при виде этой крайне нелицеприятной картины, и я уже вовсю ненавижу себя за свои скверные мысли в его присутствие, но поделать с собой ничего, как и всегда, не могу. — Но мы с Ханджи неплохо общаемся последнее время и я… рада этому. Кажется, мы могли бы подружиться или что-то вроде того. Хотя это, наверное, странно, мы такие разные. — Да уж, разные. Обе с прибабахом, я бы сказал, — Леви думает, прикидывает все за и против, его взгляд вдруг тускнеет, уплывает на мое туго перетянутое фиксирующим бинтом больное предплечье, — прошло всего пару месяцев, а я уже могу шевелить рукой, почти не чувствуя боли, пускай не так уверенно, но даже о таком я и мечтать не могла, когда впервые увидела всю катастрофичность, казалось бы, безнадежного ранения. Как на собаке заживает, сказал он тогда, но до сих пор не доверил мне ничего тяжелее заполненной кипятком чашки, что, наверное, обоснованно и крайне заботливо с его стороны, хотя иногда моя собственная беспомощность вылезает мне боком и заставляет чувствовать себя обузой для него, что оказывается отвратительней всего на свете. — Хорошо, — наконец, выдыхает, снова поднимая на меня глаза, они кажутся слишком серьёзными для такого нелепого вопроса и уставшими, такими уставшими, что их хочется тут же расцеловать, едва ощутимо коснуться ледяными губами, чтобы хотя бы немного унять их пульсирующую боль и болезненную красноту. — Только расценивай свои возможности здраво, не берись за работу, которая тебе пока не по силам. Зайдешь ко мне вечером, как закончишь, чтобы я мог убедиться… — Что я все еще здесь? — договариваю за него, когда наши губы неохотно размыкаются и внезапный поцелуй превращается в очередное безмолвное недоразумение, слишком нахальное, наверное, ведь мимо желаемых век я промахиваюсь подозрительно точно, краснею подозрительно ярко, чувствуя обхватывающую мою талию ладонь, которая притягивает к себе почти невесомо, но так желанно и трепетно, что отказаться от этого почти что невозможно. — Считай, что так. Так что можешь, уходить, если хочешь, — то, чего я не хочу сейчас больше всего на свете, но все равно делаю шаг назад, вспоминая о неустанно бегущем времени и о том, что день сегодня особенный. И постараться я должна тоже по-особенному хорошо. — Тогда до вечера, — быстро закусываю дрожащую нижнюю губу, пока необдуманные слова не польются рекой, а ноги сами собой не принесут меня обратно, прямо в его объятья, Леви замечает это, то, как сильно я пытаюсь сдержать себя от себя же самой, и, похоже, это удивляет его сильнее, чем мой внезапный поцелуй и добровольное желание провести день под начальством самой надоедливой женщины на всем белом свете. Но открыть все карты сейчас и избавить его об назойливого беспокойства и непоняток на весь рабочий день я не могу, поэтому мысленно убеждаю себя, что все это стоит того, и быстро выхожу из его кабинета. Ханджи ждет меня уже минут десять с того времени, на которое мы договорились еще вчера, но мое опоздание, кажется, это последнее, что волнует ее. Как, впрочем, и меня. — У нас не так много времени, но все получится, вот увидишь, — она пытается меня ободрить и придать уверенности в собственных силах, но заметив мое окаменевшее выражение лица и ходящие ходуном руки, озадаченно вскидывает бровь и как-то насмешливо щурится. — Ты почему так нервничаешь? Потому что это касается Леви, так ведь? — Да. На самом деле я делаю это в первый раз. Боюсь, что ему не понравится. — Что, правда? В первый раз? Тогда положись на меня, я уж точно знаю, как угодить нашему вечно угрюмому чистоплюю. Если он не улыбнется после этого, я лично влеплю ему между глаз, — она показушно тычет пальцем на дужку своих сползающих с носа очков, и я натужно улыбаюсь ей вслед, оставляя все сомнения за спиной. Сегодня я нервничаю сильнее, чем обычно. И я надеюсь, что сегодня я сильнее, чем обычно, смогу порадовать его. Как я и думала, к вечеру буйствующая без передышки метель усилилась и стала еще свирепей, неожиданный снегопад подорвал все насущные планы и заставил всех без исключения приобщиться к общему делу по расчистке тренировочных площадок и выездных маршрутов, к чему я, к счастью, не могла иметь никакого отношения. — Ну и завируха. Кто бы мог подумать, что к Рождеству такие сугробы наметет, — Эрен стряхивает одной рукой в перештопанной сотни раз рукавице растаявшие снежинки с намокших волос, второй размашисто жестикулируя перекошенной лопатой в сторону копошащихся за окном солдат. — Уже почти стемнело. Чувствую, завтра снова придется с этим возиться. — Не завидую, — лишь кратко вздыхаю, неловко переступая на месте с ноги на ногу. Холодный подол платья непривычно щекочет едва прикрытые ворсистой тканью колени. — Ага, — он усмехается и снова оглядываясь меня с ног и головы, его покрасневшие от мороза щеки становятся еще ярче. — Выглядишь как-то… странно. — Ну да. Чувствую себя так же. — Но тебе идет. Очень по-девичьи мило, — на мой озадаченный взгляд лишь тихо вздыхает и, поймав очередной недовольный упрек разгневанного начальства за отлынивание от работы, неохотно срывается с места, махая мне на прощанье. — Ладно, перерыв закончен. Еще немного и буду отдыхать. Ты тоже отдохни сегодня как следует. — Да, — я провожаю взглядом его стремительно отдаляющиеся силуэт и, когда он сливается с толпой таких же погруженных в свою работу солдат, наконец, решаюсь сделать все то, что задумала. Не то, чтобы мне нужно было чье-то одобрение, — хотя кого я обманываю, вообщем-то, — но после пускай и короткого разговора с Эреном становится как-то спокойно и легко на душе, былая неуверенность почти что исчезает и на ее место приходит удовлетворение своей работой, томная усталостью в ноющих мышцах и легкость в слишком свободных под легким подолом платья ногах, настолько, что создается впечатление, будто я разгуливаю по коридору корпуса и вовсе без одежды. Не самое безумное, на что я когда-либо решалась, это уж точно. Дверь в кабинет Леви слегка приоткрыта, оттуда тонким, едва заметным лучом бьет тусклое свечение одной единственной горящей на столе свечи, такое привычное сияние и осознание того, что ждет он именно меня и именно поэтому оставляет дверь открытой, согревает и еще сильнее успокаивает, я делаю шаг вперёд, осторожно ступая по скрипучим половицам, и тут же выдыхаю то ли от разочарования, то ли от облегчения. В комнате пусто, Леви отошел куда-то, наверное, спустился на кухню, чтобы приготовить новую чашку чая, обычно это моя неизменная обязанность, но сегодня все иначе. Сегодня все иначе. И я почему-то так остро это чувствую, медленно подхожу к вечно заставленному бумагами столу, аккуратно отпуская на него маленькое блюдце, что все это время пряталось в моих руках, достаю лежащий в нагрудном кармашке спичечный коробок с одной единственной спичкой и зажигаю ее, поднося к немного искривленному от моих неосторожных движений фитилю. Еще один крошечный огонек наполняет светящейся теплотой эту пустую и такую холодную комнату. — Ты поздно. Ханджи здорово задержала тебя. О, — Леви останавливается в проеме двери и смотрит на меня оценивающе, так же пристально, как пару минут назад это делал Эрен, но совсем по-другому. Определенно по-другому. — Ты надела платье. В такой мороз. И для чего? Нет, для начала, где ты его взяла? Оно тебе явно не по размеру. — Ханджи дала мне его. Оно мне немного большое, но Эрен сказал, что я выгляжу мило, — зажжённая спичка догорает в моих замерших пальцах до самого основания, огоньки мелкого, но довольно настойчивого пламени скользят по беззащитной коже, стремясь проникнуть все глубже, забраться под ногти и обуглить оголившиеся кости, проходит целая вечность, прежде чем Леви, осознав всю плачевность сложившейся ситуации, не скрывается с места, оказываясь слишком близко, берет мое замершую кисть в свою и тушит одним движением распалившийся огонек, и только в этот момент я чувствую. Чувствую, как же тепло стало внутри этой промёрзлой комнаты. — Так вот, что у вас за дела были. И никто из них двоих не сказал тебе, что зимой положено носить ворсистые свитера и тулупы? — Это всего лишь на сегодня. Оно довольно теплое, — выдыхаю в его открытую шею, наблюдая за тем, как развевающийся дым от только что потушенной спички крадется вверх по его напряженным скулам, сливаясь воедино с искрящейся радужкой таких же пасмурных глаз. Дрожь в распалившимся теле начинает набирать новые обороты, волнение подступает к горлу скрученным комом невнятных оправданий, и я уже жалею сотню раз о том, что поддалась напору Ханджи и позволила одеть себя вот так, в этот самый день, который я так долго ждала. «Это точно было ошибкой» Поймав следующий внимательный взгляд на своем явно растерянном сейчас лице, я понимаю, что ошибка здесь только моя извечная неуверенность. — По тому, как безразлично ты только что пыталась спалить свою собственную руку, я это как раз так и понял, — Леви делает шаг назад, ставит все это время зажатую в руке чашку на стол и возвращается к двери, осторожно закрывая ее и отгораживая нас двоих от всего остального мира. — Ты расскажешь мне, что происходит? Желательно больше без попыток спалить себя и весь штаб в придачу. — Я постараюсь, — отчетливая дрожь в моем приглушенном голосе вибрирует в такт мотающегося из стороны в сторону маленького огонька только что запаленной мной свечки, когда я вновь беру в трясущиеся ладони припрятанное за моей спиной блюдце с теперь уже оживающим на глазах содержимым — маленьким куском пирога, ради которого сегодня было приложено столько усилий. — Ханджи сказала, что Вы не любите сладкое, поэтому я постаралась сделать его не таким приторным. Я пробовала его сама еще в обед и все еще чувствую себя хорошо, поэтому не волнуйтесь. Возможно, тесто получилось немного сухим, я делала это в первый раз, но я очень старалась. Леви молчит, смотрит неотрывно мне в лицо, словно хочет что-то сказать и тут же забывает, что именно, он понимает что происходит сразу же и, кажется, больше напрягается, чем радуется. И точно не улыбается. — Я и забыл. Сегодня двадцать пятое. Надо же, — делает пару шагов мне навстречу, перехватывая блюдца из моих пальцев, словно до сих пор опасается неминуемого пожара или моего внезапного обморока, по тому, как стремительно темнеют его глаза я понимаю, что только что задела его за живое не в самом хорошем смысле. — Нужно загадать желание. Загадать желание и задуть свечу. И тогда оно точно сбудется, — мой по-прежнему дрожащий голос переходит на шепот и тускнеет вместе с вмиг задутым огоньком, освещенное лицо Леви мгновенно потухает перед глазами, и мне вдруг почему-то хочется разрыдаться. От накопившегося за целый день напряжения, от бесконечного волнения и рвущей изнутри досады. От того, с какой неисчерпаемой грустью он смотрит на меня, словно это то самое, чего он больше всего боялся. — Это была плохая идея, да? Я расстроила Вас? Леви вздыхает уставше, аккуратно опускает звонкое блюдце на стол и, слегка оперевшись на выступающую спинку задвинутого стула, становится рядом со мной, наши плечи касаются друг друга, и я боюсь, что моя не проходящая дрожь может заразить и его, словно неизлечимая болезнь. Но, как ни странно, это я заражаюсь его бесконечным спокойствием, приятное тепло, исходящее от его тела, просачивается ко мне сквозь объемные рукава этого несуразного платья. Наверное, Эрен соврал. Это точно не выглядит мило. — Не то чтобы. Скорее я не знаю, как реагировать. Давно я не праздновал свой день рождения, — Леви складывает руки на груди и смотрит в темноту самого отдаленного угла в комнате, словно хочет прямо сейчас оказаться именно там. — Не стоило так заморачиваться. Если хотела поздравить, могла просто высказать все свои пожелания устно. Это тебе Ханджи сказала про этот день? — Нет, — кажется, на такой ответ он явно не рассчитывал, поэтому так вопросительно таранит взглядом мои опущенные глаза, пока я думаю, говорить ему или нет, но все же решаю, что лжи на сегодня и так достаточно. — Я всегда знала. Еще задолго до того, как попала в штаб. Я выучила наизусть досье каждого из руководства, в том числе и Ваше. — Вот оно как. У тебя хорошая память. — К сожалению, — наши взгляды встречаются слишком неожиданно и уже не могут больше потеряться в сгущающейся темноте, пока истлевшая свеча на столе не догорит до основания и тихо погаснет, сойдет на нет в кой-то веке, пока замершие слезы в моих глазах так и не стекут по обсеверенным щекам, так и застынут на прищуренных веках мерцающими огоньками. — Я лишь хотела порадовать Вас, я хотела подарить что-нибудь, что-нибудь материальное, то, что могло бы у Вас остаться на память обо мне. Но ни одна из вещей, что сейчас находится у меня, не принадлежит мне. Поэтому я решила сделать хотя бы это, приготовить для Вас то, что обычно делают на день рождения, чтобы Вы могли загадать желание. Ведь сегодня самый прекрасный день — день, когда Вы родились на свет, день, когда все Ваши желания должны сбываться. Пускай это звучит глупо, но… Горячая ладонь, мягко касающаяся моим пересохших губ и настолько обеспокоенный взгляд, который мне еще никогда видеть не доводилось, в склубившейся темноте его черты лица кажутся неестественно острыми, а прикосновения слишком ощутимыми, словно на моем теле нет никакой одежды, а в души — ни единой капли стыда. — На память обо мне. Ты сказала «на память обо мне». Ты собралась куда-то исчезнуть? У тебя появились планы, о которых я не в курсе? — я быстро мотаю головой, словно отрицать только что сказанное, и правда, это нечаянная фраза вырвалась сама собой и так плотно засела в голове, что игнорировать ее становится просто невозможно, но и сказать снова вслух — еще хуже. — Нет, не то чтобы. Я не это имела ввиду. — А что ты имела ввиду? — я хочу потеряться в нависшем над нами мраке наступающей ночи, я хочу раствориться под его горячими ладонями, словно потушенная свечка, развеятся бархатным дымом и впитаться в его кожу ядовитой теплотой, я хочу исчезнуть прямо сейчас, сдержать все в себе и вытерпеть эту боль в одиночку, но я все еще здесь, а он все еще держит меня за плечи, сминая под пальцами кружевные рукава, и даже не думает разжать свои руки. Он даже не думает отпускать меня. — Кая, ты слышишь? Говори со мной. Я здесь и я слушаю тебя. Он здесь и он слушает весь этот бред, что я пытаюсь внушить ему. Он все еще здесь, а я все еще не исчезла. Я все еще не исчезла. — Иногда мне кажется, что я закрою глаза и уже никогда не смогу проснуться. Или проснусь и пойму, что все это было сном, все это. Вокруг не будет ничего и я останусь одна. Я навсегда останусь одна. И это пугает меня. Я просыпаюсь среди ночи и задыхаюсь от тишины вокруг, я так сильно хочу верить в то, что все закончилось, но эти страхи сильнее меня. Они все еще сильнее меня, — едва прищуренный взгляд Леви тускнеет с каждой секундой, хватка в руках слабеет и становится более мягкой и осторожной, он смотрит мне в лицо долго, словно снова и снова прокручивает в голове что-то одно, заевшее на полуслове, в осевшей на перепонках тишине я слышу его размеренное дыхание, такое тихое и горячее, такое живое, что свое собственное начинает казаться очередной бесполезной глупостью. — Ты не исчезнешь, — вдруг произносит слишком уверено и без капли сомнений, так, как нужно именно сейчас, снова берет оставленное на столе блюдце с моим уже слегка покосившимся подарком и придирчиво крутит его в руках, осматривая со всех сторон. — Ты сама сказала, что в этот день мое желание обязательно сбудется. Поэтому выкинь это из головы и больше о таком не думай. «Его желание?» Я лишь успеваю пару раз схватить ртом застрявший в пересохшем горле воздух прежде, чем до меня доходит суть его слов. Леви откусывает небольшой кусок, запивая его как раз ожидающим своей очереди чаем. — Ты права, тесто немного суховато. Но в целом неплохо, особенно для первого раза, — мой оживший воодушевленный взгляд и краткая улыбка, похоже, как раз то, чего он и добивался. — Спасибо. — С днем рождения, Леви, — самое глупое поздравление на свете, как раз в моей духе, чему тут удивляться. — Наверно, мне стоит переодеться. Поверить не могу, что у Ханджи получилось уговорить меня на это. Так непривычно, последний раз я носила платья только в детстве. — Тебе идет, — самый что ни на есть убедительный аргумент носить платья каждый день до конца своей жизни и больше никогда не знать другой одежды. — Правда? Вы не шутите? — Правда. Недоеденный кусок пирога вновь оказывается на столе, а дышать становится сложнее с каждый исчезающим сантиметром между нами, горящие руки вновь оказываются на моей талии, как и сегодня утром, но сейчас мне уже некуда спешить, и Леви знает это, склоняется над моей щекой, оставляя призрачный след, я хватаю ртом воздух прямо с его губ и все равно не могу вдохнуть, не могу надышаться захлестывающими душу эмоциями. — Ханджи сказала, что даст Вам между глаз, если Вы не улыбнетесь, когда увидите мой подарок, — неуклюжие пальцы медленно зарываются в смолистые, слегка влажные наощупь волосы, нетерпеливые губы тянутся за долгожданным поцелуем, но Леви словно дразнит меня, отклоняется в сторону, целуя в открывшуюся шею и собирая в охватку бегучих мурашек по моим заостренным ключицам. — Тогда скажешь ей, что я улыбнулся. — А Вы не улыбнетесь? — Сделаю кое-что получше. Его губы слегка коснулись моих, словно спросили разрешения, осторожные пальцы едва тронули покрасневшую скулу, придерживая мое распаленное лицо, я подалась ему навстречу, позволяя углубить поцелуй и испепеляющему жару стремительно разлиться по телу приятными мурашистыми волнами. Это самый лучший день, капрал, день, когда вы родились, день, который я хочу запомнить навсегда и сохранить в своей памяти как нечто драгоценное и особенное. Пока мы все еще здесь. Мы все еще здесь, а разгулявшаяся за окном завируха только начинает набирать свои обороты. И эта морозная ночь, кажется, не закончится никогда.