Береги свои крылья

Первый раз я убила человека в семь лет. Алтан второй час издевался над каким-то бедолагой, а я просто смотрела, делая вид, что мне всё равно. С каждым ударом и пробирающим криком внутри что-то щёлкало, будто это как-то могло касаться и моего тела. Я пыталась не придавать этому значения, хотя мне безумно хотелось отвернуться и убежать подальше от этого залитого кровью места. Но братик сказал смотреть. Парню было не больше пятнадцати. Его тёмные волосы прилипли ко лбу, сломанные пальцы цеплялись за воздух, словно пытались найти равновесие, разбитые губы непрерывно шептали то ли просьбы о пощаде, то ли слова молитвы. Но, похоже, его надежды таяли с каждой секундой. Я считала алые капли на белой плитке и думала, сколько уйдёт времени, чтобы всё это отмыть. Неожиданно братик остановился и отошёл на два шага от своей «жертвы». Парень упал на живот и не шевелился. — Ну что, тебе нравится? — спросил братик, повернувшись ко мне. Я молчала. Он щёлкнул несколько раз пальцами в воздухе, поторапливая меня с ответом, а я боялась, что выберу неправильный и через минуту окажусь на месте этого парня в луже собственной крови. — Хорошо, — Алтан подошёл к столу — единственному предмету мебели в этой комнате — и открыл ящик, где лежат ножи. Когда он отвернулся, я пригляделась к безвольно лежащему на полу парню, пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение, чтобы понять, жив он или мёртв. Запекшаяся кровь на его губах продолжала дёргаться, повторяя, словно заговорённые, слова. — Лучше бы ты умер, — шепнула я, сама не осознав этого. Братик повернулся, держа в руках огромный нож. Он подошёл ко мне так близко, что я смогла услышать биение его сердца, спокойное и размеренное. Лёгкий запах алкоголя и лекарства смешался с запахом крови, раскрывая превосходный букет, так называемую «атмосферу охотника и жертвы». Охотник — мой братик с острым ножом в руках, а я — его вечная и самая желанная жертва. Жертва, которую он готов убивать снова и снова.  — Это сделаешь ты, — сказал братик, переворачивая нож острым концом к себе и протягивая его мне. Секунду я думала о том, что одним резким движением я могу вогнать лезвие по самую рукоять в его живот. Но потом осекла себя — слишком уж много мне чести. Алтан подошёл к парню и дёрнул его за волосы назад, заставляя стать на колени. И я впервые смогла увидеть лицо, превратившееся в кровавое месиво. Оно не выражало ничего, лишь яркие голубые глаза с опухшими белками умоляюще смотрели на меня. Он до сих пор что-то шептал, и мне стало интересно, что же всё-таки он говорит с таким упорством. Я подошла ближе, слегка наклонилась, пытаясь разобрать невнятные слова. Они всплывали в голове вслед за движением моих губ. - Ты чудовище, ты чудовище, ты чудовище… — он говорил это мне, наконец посмотрев в глаза адресату своих слов. Я хотела оправдаться и сказать, что не виновата, но не была уверена, что это правда. Я всегда считала, что мой братик — самый жестокий человек, но чем я лучше, раз могу так спокойно наблюдать за ним и ничего не делать? Неужели, я достойна чего-то лучшего?  — Давай, Кая, будь хорошей девочкой, — сказал братик. — Это легче, чем тебе кажется. Я сама не поняла, как начала повторять эти слова, как приставила нож к шее парня. Мои руки не дрожали ни капли, лишь внутри всё горело, словно я заблаговременно попала в Ад. «Я чудовище, мне это ничего не стоит», — последнее, что я услышала в своей голове, прежде чем надавить на рукоять. Нож вошёл мягче, чем я думала, теплая кровь дотронулась до моих пальцев. Парень закатил глаза и открыл рот, будто пытаясь что-то крикнуть. После той жестокости и насилия, что я видела, убийство показалось мне лишь упокоением, завершением мук, и я сама испугалась своих ненормальных мыслей. Я поняла, что отобрала жизнь у человека, который заслуживал её больше чем я, и вряд ли смогу когда-нибудь расплатиться. Оправдания вертелись в голове, словно так я могла загладить свою вину. — Умница, — братик подошёл ко мне, отпуская тело парня, и оно упало назад, съезжая с ножа. — Я знал, что ты справишься. В его глазах читалась гордость и удовлетворение, и на секунду я забыла, чего мне это стоило. «Мой братик доволен, я смогла не разочаровать его!» И это счастье, детская наивность и радость заполнили меня изнутри, заставляя улыбнуться, как это делает маленький ребёнок, который смог оправдать ожидания своих родителей. Братик заметил это и удивлённо приподнял бровь, не ожидая такого от меня. Он взял огромный чёрный мешок, небрежно упаковал тело и закинул его себе на плечи. Его действия вернули меня к реальности, и улыбка тут же стёрлась с моего лица. — Приберись здесь, — кинул мне братик и ушёл, оставляя одну посреди комнаты с окровавленным ножом в руках. Я села на колени, разглядывая, как блестящее лезвие переливается под тусклым светом лампочки. «Раз братик сказал так сделать, значит, это будет правильным. Я не имею права его ослушаться». Я снова погрузилась в раздумья о том, как лучше отмыть кровь с пола. *** Тогда мне было семь лет, а сейчас мне шестнадцать. Но я не скажу, что что-то изменилось, наоборот, крови стало больше, как и забранных мною жизней. Я потеряла им счёт, давно перестав искать оправдания своим поступкам. Мне всё давалось легко, благодаря братику я больше не боялась что-нибудь почувствовать. Он убил во мне все эмоции, уничтожил их безвозвратно, что всегда было большим плюсом. Алтан говорил, что надеется на меня, и я, как хорошая сестра, не должна его подводить. Но сегодня это случилось. Я облажалась, позволила инстинктам тела взять надо мной верх. И сейчас я сижу в темнице, прикованная наручниками к кровати, в ожидании суда и очень надеюсь на смертный приговор, потому что иного пути просто не вижу. Такие, как я, не достойны ничего, кроме отдельного котелка под огнями сжирающего пламени в нижних ярусах преисподней. Как говорится, за старания. Я слышу тяжёлые шаги, приближающиеся к моей камере, но не смею поднять глаза. Кто-то останавливается у решётки и слегка толкает её, создавая шум, чтобы я могла узнать, что здесь кто-то есть. Я чувствую пристальный взгляд, от которого хочется спрятаться.  — Твоё имя? — спрашивает хриплый голос, и я вздрагиваю, будто не ожидав этого вопроса, хотя он, конечно, очевиден. Я молчу, считая секунды до того, пока мой собеседник взбесится и закричит. Он срывается на двенадцатой. — Ты что, сдохла там? Отвечай на вопрос, дрянь! — лязг решётки раздаётся глухим эхом вдоль длинного коридора из тюремных камер.  — Леви, успокойся, — говорит другой голос где-то неподалёку. Услышав это имя, я поднимаю глаза, чтобы проверить свои догадки. Да, это он, Леви Аккерман, из разведкорпуса, собственной персоной. Братик приносил его досье со старой, выцветшей фотографией на прошлой неделе, когда заметил, что разведывательный отряд тоже подключился к моим поискам. Как он говорит, нужно знать не только физиономию своего врага, но и самые больные, незащищённые места, где один удар будет стоить очень дорого.  — Послушай, мы хотим помочь тебе, — высокий мужчина со светлыми волосами подходит к моей решётке. Я тоже его знаю. Эрвин Смит — капитан. — Если ты будешь сотрудничать с нами, мы можем освободить тебя. Если ты, конечно, хочешь этого. Я не дёргаюсь. Он спрашивает, хочу ли я жить? Наверно, это слишком очевидно, раз они пришли сюда. Каким-то образом моё поведение показало им это?  — Сама решай, — Леви прищуривается, и его ненавидящий взгляд словно приказывает мне выбрать смерть. Братик всегда был помешан на правилах. Он придумал их, когда мне было года четыре, чтобы избегать недопонимания. Он, соблюдая их, требовал того же от меня, хотя это бывало очень не просто. И после регулярных нарушений, он решил ввести наказания, и я больше не имела права на ошибку. Словно эти негласные законы очерчивали невидимую грань, отделяя мои чувства от действий. И в итоге одна сторона поглотила другую, не дав мне права выбрать. Но я не жалуюсь. Я запомнила правила на зубок, даже иногда видела во снах печатные буквы, неаккуратно выведенные моим братиком на большом листе, что всегда лежал у меня под подушкой. Первое правило: не делай того, что может убить тебя. И это касается не только неосторожных глубоких порезов и удушья, но и необдуманных слов. Я должна делать что угодно, лишь бы сохранить себе жизнь — так хотел мой братик.  — Кая Майер. Меня зовут Кая Майер, — быстро говорю я, хотя так надеялась, что у меня не будет выбора. Конечно, намного легче просто ждать неизбежного, чем самостоятельно выбрать билет куда похуже.  — С какой целью ты убивала ни в чём не повинных людей? Я пожимаю плечами, заставляя своих собеседников слегка впасть в ступор и раскрыть рты. Когда Алтан говорит мне сделать что-то, он никогда не приказывает, но я по своему опыту знаю, что будет, если не повиноваться ему. Злой братик — настоящая машина для убийств, которой, как и любой технике, не свойственны мера и передышки, сострадание и пощада. Поэтому его слово всегда было законом, даже если он скажет убить невинного человека, даже если он скажет мне убить себя, я сделаю это. — Ты убивала, — Эрвин Смит прикусывает губу, словно не давая словам вырваться наружу. — Ради удовольствия? — Удовольствия? — переспрашиваю я, хотя прекрасно расслышала в первый раз. — Тебе так нравится перерезать глотки? — отзывается Леви. Я сглатываю. — Нет, я просто… — Сколько тебе лет? — перебивает он меня. — Шестнадцать, — выдавливаю из себя. — Что ж, по возрасту ты подходишь, но я не думаю, что из этой затеи что-нибудь выйдет, — он поворачивается к Эрвину и говорит громче, чтобы я могла расслышать каждое слово. — Тот, кто в шестнадцать лет зарезал тридцать шесть лучших солдат королевской стражи в одиночку, вряд ли сможет держать себя в руках на поле боя, а неожиданная резня нам не нужна. «Можно подумать, ты убил меньше людей!» — хочу выкрикнуть я, но молчу. Алтан всегда учил меня держать язык за зубами, даже если я знаю правду. Он говорил, что лучше сначала показаться идиотом, а после молча перерезать горло тем, кто пытался заткнуть тебя своей ложью. И, если честно, я даже не заметила, как за моей спиной выстелилась кровавая дорога из трупов. Я также не заметила, как один из солдат прострелил моё плечо, прежде чем я вырубила его той же винтовкой. Если бы братик был здесь, он сказал бы: «Кая, тебе стоит прислушиваться к своему внутреннему состоянию». Но я, как обычно, делаю по-своему, хотя не очень-то люблю рисковать. И это ироничное чувство, что все мои начинания закончатся провалом, и в итоге я окажусь прикованная к кровати в сырой темнице, не подвело меня. Наверно, не всем суждено, как моему братику, всегда получать желаемое.  — Скоро суд, — говорит Эрвин Смит после минутного молчания, ставшего невыносимым. — Мы постараемся сделать всё возможное для тебя. — Если ты, конечно, не вздумаешь устроить здесь бунт и ещё кого-нибудь прирезать, — Леви неосознанно дотрагивается до решётки, и тут же отдёргивает руку, словно ударившись током. Я опускаю голову, утыкаю взгляд в свои колени и закрываю глаза, пытаясь представить, где сейчас мой братик. Наверно, сидит в своей комнате вместе с остальными ребятами из корпуса и еле сдерживает себя, чтобы не убить их всех. Мысли о том, что он, возможно, сейчас даже не думает обо мне, угнетают, но я гоню их прочь, вспоминая его слова: «Ты нужна мне». Нет, всё это не просто так. Он явно уже знает, как вытащить меня отсюда, ведь это больше нужно ему, чем мне. Я давно догадалась.  — Чёрт, ну сколько же возни с ней будет, — я немного поднимаю голову на уставший голос Леви и стараюсь не смотреть в его глаза. — Мы поможем тебе, Кая, — говорит Эрвин, проводя рукой по волосам. Я вижу, как сильно ему хочется зевнуть, но он сдерживает себя, боится показать слабость. Вдруг на меня наваливается безумная усталость, что хочется просто лечь и забыть обо всем, каким бы важным оно ни было. И я готова поклясться, что Смит и Аккерман чувствуют то же самое. Наверно, я доставила им много хлопот сегодня. Но факт есть факт: они не убили меня, хотя лучшей возможности и быть не может, а, значит, мне ещё придётся отплатить им за это. Они ещё с минуту посмотрели на меня как-то снизу вверх. Эрвин как ни старался скрыть свою неприязнь, актёр из него получился никудышный. Леви же, напротив, даже не пытался смягчить свой взгляд, и всё-таки мне показалось, что, скорее всего, его ненависть не так относится ко мне лично, как просто стала привычным делом. Может, он на всех так смотрит. Они ушли молча, не обернувшись, хотя мне это и не было нужно. Я снова подумала об Алтане, и почему-то мне захотелось увидеть его сейчас. Мне просто необходимо спросить у него, правильно ли я поступаю. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь и защёлкнулся тяжёлый замок. Они ушли, дав мне какую-то мнимую надежду, но чем обернётся их помощь? Они ушли так же быстро, как появились и пропали на две недели.