Береги свои крылья

Я не надеялась, что меня примут с распростёртыми объятьями и предоставят подобающие условия, как самой молодой серийной убийце в городе. Я не надеялась, что ко мне будут относиться как к человеку: ненависть и презрение были очевидными чувствами. И всё-таки я рассчитывала на лёгкую смерть. А главное — на быструю. Каждое утро охранник приносит в мою камеру поднос с едой, и каждое утро он издевательски съедает её при мне, оставляя только воду и какую-то несъедобную зелень. — Надеюсь, тебе приснятся застывшие лица тех людей, что ты перебила, — однажды сказал он, но я только вздохнула, вспоминая давние времена, когда я, вся в холодном поту, с диким криком просыпалась среди ночи и уверяла Алтана, что чьи-то замёрзшие пальцы хватали меня за кисть. Когда-то это пугало меня, и я старалась не запоминать лица людей, что умирали на моих глазах. Но после я перестала чувствовать ледяную хватку. В какой-то момент всё закончилось, и страх развеялся, как и все мои надежды на то, что когда-нибудь я смогу жить по-другому. Я привыкла голодать, поэтому отсутствие еды не так волнует меня, как пробирающий насквозь холод, что исходит от каменных стен. Я никак не могу согреться, и жуткая дрожь сбивает мысли в кучу. Боль от ожогов самая неприятная и жгучая, но я готова кинуться с головой в бушующее пламя, лишь бы почувствовать хоть каплю тепла. По ночам холод приносит озноб и судороги, я задыхаюсь, и воздух, что я отчаянно вдыхаю, словно душит меня. Я слышу голос Алтана, чьи-то вопли и крики, но когда я прислушиваюсь, то понимаю, что они звучат только в моей голове. Моё тело, не получающее обыденной порции своего лекарства, ноет, и сейчас я способна сделать что угодно, только бы это быстрее закончилось. Я всегда знала, что зависима, но никогда не думала, что мне будет так сложно. Мой знакомый наркодилер когда-то рассказывал мне о своих безумных клиентах, что колются в немереных дозах, а потом, когда денег совсем не остаётся, режут себе вены от ужасной ломки. Но я не настолько часто употребляю наркотики, чтобы пристраститься к ним. Моя зависимость не в этом. «Тебе не нужны другие люди, чтобы удовлетворять свои потребности», — говорил братик как-то даже с завистью, ведь с ним всё совсем иначе. Но что я могу сделать сейчас, прикованная и раздавленная, раненная и настолько ничтожная, что даже сопливые молокососы, которые со страхом смотрят на стены, ожидая их неминуемого обрушения и близкой смерти, могут похвастаться несгибаемым чувством собственного достоинства. С каждым днём мои надежды таят, с каждым чёртовым днём я понимаю, насколько бездарна и как бессмысленно потратила свою жизнь на неизвестную мне цель Алтана, на его приказы и глупые правила — на всё, что теперь не стоит ни копейки. Мне так хочется разозлиться, закричать, вырвать руки из надоевших оков и просто бежать куда глаза глядят. Но истощение, не только физическое, но и моральное, даёт о себе знать. В такие моменты я ненавижу себя больше всего. Когда решётка моей камеры со скрипом открылась, я со всей силы сжала глаза, пытаясь провалиться в какой-нибудь сон, только бы не видеть охранника и его злорадную ухмылку. Но у меня ничего не получилось, лишь голова разболелась сильнее. Я открыла глаза и внимательнее пригляделась к чертам мужчины, который уже успел распаковать завёрнутый хлеб и жадно откусил кусок.  — Я убила кого-то из твоих родных? — мой голос кажется совсем чужим. Наверно, это потому что я не говорила очень долго и уже отвыкла от него. Мужчина секунду помешкал, словно ожидая от меня какой-то опасности. Он посмотрел на наручники, что приковывали меня к кровати, и сам не заметил, как вздохнул, готова поспорить, с облегчением. «Неужели боится?»  — Все они были мне родные. Я знал каждого из них, и мне пришлось смотреть на изуродованные тела своих товарищей, — он говорил с издёвкой и ни разу не посмотрел на меня, словно я не достойна этого. — Я хочу, чтобы ты мучилась, страдала, чтобы ты умирала медленно. Я хотела закатить глаза или отчаянно посмеяться, ведь по сути это со мной и происходит. Но вдруг ко мне в голову пришла прекрасная идея, и я почувствовала, как мои руки задрожали.  — Раз ты так ненавидишь, почему не пробуешь наказать меня сам? — я стараюсь говорить спокойно и безразлично, как будто это никак не касается меня. — Ведь суд не всегда бывает справедлив, а боль твоего недруга, как ни крути, немного, но успокаивает. Охранник давится хлебом, хватает с подноса стакан воды, но тот выскальзывает из его руки, разбиваясь о бетонный пол. Я продолжаю: — Если ты ударишь меня, никто не будет разбираться. Так почему бы тебе не поквитаться со мной за своих товарищей? Мои глаза горят, я чувствую сильную пульсацию в висках. По телу пробегают лёгкие мурашки, будто щекотка, от которой хочется подпрыгнуть и неосознанно закричать. Предвкушение. Охранник откладывает хлеб обратно на поднос и досадно улыбается, не понимая, как эта идея раньше не пришла в его голову. Он закатывает рукава своей форменной куртки, и я могу только позавидовать его чистой, не тронутой шрамами коже. Такое мне даже присниться не может. Он подходит к моей кровати и, наверное, впервые за всё время поднимает свой взгляд и смотрит прямо на меня, и не куда-нибудь в плечи, а в глаза. Его лицо меняется, словно под тяжестью угнетающих мыслей, становится зловещим и пугающим. Я незаметно подвигаюсь ближе, чтобы принять первый удар как можно скорее. Но вдруг всё угасает.  — Чёрт! — он опускает голову, зажмуриваясь так сильно, что из глаз брызгают слёзы, запускает пальцы в волосы и снова смотрит на меня. — Чёрт, чёрт, чёрт! Я сначала не понимаю его, всё моё сознание унеслось уже далеко, за пределы этой темницы, за пределы всего, что способно рисовать видимые преграды. Я растворилась в этом медленном, но крепко засасывающим потоке из собственных мыслей и не готова отпустить эти мгновения прямо сейчас.  — Ударь меня! — кричу я, и охранник стискивает зубы, занося сжатый кулак и, наверно, прокручивая в голове те события, что заставляют его испытывать ненависть ко мне. Его взгляд внезапно замирает, и я понимаю, что он не сможет. Слабый. Озноб охватывает сильнее, из горла вырывается протяжный стон. Я, как безнадёжный наркоман, который не получил необходимой дозы, готова разорвать себя на части. Я натягиваю наручники на запястьях до тех пор, пока не чувствую, как метал впивается в кожу и не разрезает её. Маленькая порция, но это лучше, чем ничего. Отчаяние и тревога накатывают с новой силой. «Вдруг братик забыл про меня, вдруг он нашёл себе кого-нибудь другого?» Бессилие — единственное, что способно вывести меня из себя. Я всегда презирала здоровенных мужиков с большими кулаками, но зарёванными лицами, что послушно искажались криком от причиняемой мной боли. Бывало, меня настолько это раздражало, что я не могла остановить свои удары, и только недвижные тела, замершие под моими руками, приводили меня в себя. Тогда мне становилось очень плохо, даже иногда рвало, но всё равно где-то в глубине души я продолжала чувствовать лёгкую неприязнь. Я ненавижу слабых. Ведь в те моменты, когда мне предстояло делать выбор, я так хотела бы просто его не иметь. Я хотела бы сжаться в клубок, закрыть глаза и стать той самой жертвой, что должна умирать каждый день не по своей вине. Эта роль намного привычней для меня, чем нарядная ухмылка жестокого убийцы. Я ненавижу слабых ещё и потому, что сама являюсь такой. Что бы не говорил Алтан, сейчас это очень даже ясно. В темнице сделалось так тихо, что я могла слышать удары капель о бетон где-то в конце коридора. Охранник замер у решётки, отскребая от неё древнюю ржавчину. Мне безумно хочется пить, но разбитый стакан у кровати и растёкшаяся по полу вода, напоминают, что до следующего дня надеяться не на что.  — Ты ответишь за то, что сделала, обязательно ответишь, — вдруг говорит охранник. Я хочу сказать ему, что это вряд ли, и что, даже если я умру, моя смерть не сможет возместить все преступления, но понимаю, что сейчас ему не нужна правда. Если, понадеявшись на справедливость и возмездие, легче переносить боль от потерь, то пускай. Он сам вправе решать, какой ложью успокаивать себя. Мне показалось, что я слышу эхо от шагов, но я не была уверенна, что это не глюки в моей голове. Только когда охранник нервно выглянул из камеры и принялся судорожно собирать осколки от стакана, я поняла, что мне не кажется.  — Чем вы тут занимаетесь? — задорный женский голос прозвучал слишком неуместно в этой обстановке.  — Майор Ханджи! — охранник приставил сжатый кулак к груди. Он, наверно, хотел, чтобы никто не заметил, но я всё равно разглядела капли крови на его пальцах. Порезался.  — Вольно! — также весело проговорила женщина. — Я так рада наконец познакомиться с тобой! Я Ханджи! Я поняла, что она обращается ко мне, и удивленно вскинула брови. «Рада познакомиться со мной? Серьёзно?» Это наверняка какой-нибудь трюк, похожий на тот, что любил использовать Алтан. Если у него было хорошее настроение, ему почему-то хотелось подольше «баловаться» со своей жертвой. Он, после жестокого избиения, вдруг приносил воду, начинал гладить по голове и уверять, что скоро всё закончится. Вот только наивные бедняги не предполагали, что их просто дразнят, и измученные улыбки расплывались по стёртым в кровь лицам. А потом удар. Ещё. И ещё. Словно расплата за глупое доверие. Но я знала братика слишком хорошо, и, когда он целовал меня в лоб и отправлял спать, я понимала, что завтра мне нужно будет расплатиться с ним за его снисхождение. Расплатиться, но не очень ли дорого всё это стоит?  — Эй, ну не бойся, я не причиню тебе зла, — женщина замечает моё замешательство. Я приглядываюсь к ней, стараясь вспомнить все досье, что пылятся в старом шкафу Алтана. Когда-то он заставлял меня выучивать их наизусть, хотя я догадывалась, что он просто издевался, но сейчас мне бы очень это пригодилось. Виски снова пронзает боль, всё затуманивается перед глазами. Женщина подходит слишком близко, и нашивка на её плече напоминает о двух людях, заходивших ко мне целую вечность назад. Разведкорпус. Ханджи Зое. Точно. — Я отстегну твои руки от кровати, — говорит Ханджи.- Ты только не дёргайся, ладно? Тебе же не нужны проблемы. Она потянулась к моим рукам, и, когда её пальцы дотронулись до моих, мне стало почти больно, настолько тёплыми и мягкими они были. Эти прикосновения заставляют меня вспомнить холодные ночи и горячие, словно в лихорадке, руки матери, обнимающие меня и прижимающие к себе, как будто так она могла отгородить меня от всей опасности, от всего жестокого мира. Её нежный голос и искажённое мукой и ласковой улыбкой лицо всплывает в моей памяти, и я расслабляюсь под пристальным взглядом незнакомой мне женщины, что смогла вызвать во мне единственные хорошие воспоминания, которые когда-либо были. — Вот так, хорошо, — Ханджи аккуратно снимает наручники, стараясь не задеть свежие порезы. Несколько капель крови окрашивают грязную простыню моей кровати. Я пытаюсь отстраниться, спрятать рану, но Ханджи вдруг достаёт из кармана платок и разрывает его на две части. Я наблюдаю, как она забинтовывает мою руку, потом проделывает то же самое с другой. Этот приступ заботы приводит меня в недоумение, и мне становится немного страшно. Когда я, наконец, свожу руки вместе, невыносимая боль в плече даёт о себе знать. Моё измученное тело протестует, но делаю ещё несколько движений, напрягая повреждённые мышцы, и чуть не кричу от восторга. Мне больно, мне ужасно больно, а значит я жива. Пока.  — Кая, ведь тебя так зовут, да? — спрашивает Ханджи и, дождавшись моего еле заметного кивка, продолжает. — Если хочешь, чтобы всё получилось, веди себя тихо, лучше просто молчи, пока тебе не дадут слово. Конечно, козыри не в твоих руках, но, я надеюсь, у нас всё получится! «О чём она говорит?» Я перевожу взгляд на охранника, стоящего за решёткой. Похоже, он совсем не удивлён поведением этой сумасшедшей женщины. — Прости, я не хочу причинять тебе боль, но мне необходимо это сделать, — она заводит мои руки за спину и защёлкивает новые наручники. Их холодный метал вызывает озноб и ноющую боль в голове. «Лучше бы она просто убила меня». Когда я встаю на ноги, они тут же подкашиваются, но Ханджи хватает меня за здоровое плечо и помогает удержаться. Я со всей силы отталкиваю её, хотя получается только слегка сдвинуться вбок.  — Я сама могу идти, я сама, — говорю я, смотря на свои дрожащие колени. — Не трогайте меня.  — Хорошо, пойдём. Я выхожу из камеры вслед за женщиной и, слыша, как защёлкивается замок за моей спиной, понимаю, что больше никогда не вернусь сюда. Эти две недели станут ещё одним кошмарным воспоминаем, ещё одной причиной моей вечной бессонницы. Каменные стены, тусклый свет догорающих свечей, сырость и мёртвая тишина темницы навсегда останутся позади. Даже если я умру сегодня, даже если мне придётся делать что-то, от чего я сойду с ума ещё раз, это место не станет последним, что я увижу. Когда я думаю о том, как выйду на свежий воздух и вдохну его всей грудью, как почувствую ласкающие кожу лучи солнца и ветерок, мне становится легко и спокойно. Если мне ещё когда-нибудь доведётся услышать шелест деревьев и пение птиц, я обещаю, больше никогда не потерять это блаженное ощущение свободы. Наверно, я очень глупая, раз мне, чтобы чувствовать себя свободной, нужно просто видеть небо, а не разрушать стены и пытаться властвовать над всем миром. Ханджи останавливается у широкой двери и толкает её.  — Всё будет хорошо, — она отходит в сторону, давая мне пройти вперёд и, дождавшись, пока я это сделаю, дергает за ручку, закрывая за мной дверь. Я остаюсь одна и несмело прохожу вперед, слыша глухое эхо от своих шагов. Тихий шёпот и учащенные дыхания дают понять, что я не одна. Проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, наконец, где нахожусь. Сотня любопытных глаз таращится на меня неотрывно, и во всех их читаются одинаковые чувства, что уже успели изрядно надоесть. Ненависть, презрение и негодование — как кусочки пазла, который всегда собирается в одну и ту же картинку. Я теряюсь, мой взгляд бегает из стороны в сторону, не зная, куда ему деться. «Кто-то из них собирается помочь мне? Да это просто смешно!»  — Что встала, а ну пошла вперёд! — неожиданный толчок в спину сбивает меня с ног. Я падаю лицом вниз на ледяной мрамор, ударяясь о него. Скованные наручниками руки не дают нормально двигаться, и все мои попытки встать заканчиваются неудачей. От досады я готова провалиться сквозь землю. Я пытаюсь не думать о том, как убого и жалко сейчас выгляжу. Если я уже приговорена к смерти, мне должно быть всё равно. Чьи-то сильные руки небрежно хватают меня за волосы, поднимая на колени. Я встаю, стараясь не обращать внимание на рвущие мой затылок пальцы и на сумасшедшее биение сердца, что, кажется, сейчас вырвется из груди или просто остановится. Так же жёстко меня снова ставят на колени, защёлкивая что-то металлическое у спины. Я, наконец, чувствую, как хватка ослабевает, и мои сбитые волосы падают на лицо неровными прядями, отгораживая меня от окружающего мира. Я, словно спрятавшийся под одеяло испуганный ребёнок, вжимаю голову в плечи и закрываю глаза, прислушиваясь к нарастающим голосам за пределами моего «убежища». Они кажутся взволнованными и грубыми, но всё-таки тень сомнения рождается в каждом из них. «И это она самая опасная убийца в городе?» «Эта хилая соплячка убила столько обученных бойцов?» «Ей на вид не больше двенадцати!» «Может, они ошиблись?» Но вдруг все затихают. Осмелившись, я поднимаю голову и разглядываю высокий потолок здания суда. На нём изображены полуголые мужчины с мечами и копьями в руках. Они убивают друг друга, распаривают животы и проливают кровь. Наверно, это какие-то боги или ещё кто-то очень важный, но мне это неизвестно. Интересно, сколько смертей они видели в этом зале, сколько раз настоящая кровь наполняла своим запахом стены этого здания?  — Назови своё имя, — хриплый, но мягкий голос вырывает меня из мыслей, заставляя посмотреть перед собой на возвышающуюся под потолком трибуну. Седой мужчина, скорее всего судья, прячет от меня свой взгляд, старается поднять его куда-то вверх. — Кая Майер, — выдыхаю я и понимаю, что сил осталось меньше, чем я думала. Сознание покидает меня с бешеной скоростью, и слабость сводит мышцы, атрофирует их.  — У меня к тебе будет только один вопрос, Кая Майер, — говорит судья. — Скажи, зачем ты совершала эти преступления? Ведь у тебя не может не быть цели? Боже, как предсказуемо. Я стараюсь держаться, не поддаваться навязчивому желанию закрыть глаза и провалиться в яму, из которой уже не смогу выбраться. «Не смей нарушать правила, ты слышишь?» Я открываю рот, но слова застряют в горле. — Ты преследуешь какие-то политические цели? — Нет, я. — Ты одержима местью за своих близких? — он перебивает меня. Чёрт. — Нет, просто. — Ты работаешь на тайную группировку? Злость закипает внутри меня. Почему он не даёт мне сказать? — Нет, я просто. — Просто что? — Защищалась, — шепчу я и обессилено повисаю на наручниках, прикованных к какому-то столбу. В зале мгновенно повисает тишина, кто-то удивлённо ахает и вскрикивает, не веря своим ушам. Я не вру.  — Да что вы слушаете её? Она зарезала моего сына, а я должен терпеть эти издевательства! — дикий крик заполняет зал. Его подхватывает ещё один, потом ещё. Они не могут остановиться, они ненавидят меня так сильно, что готовы разорвать на части живьём. «А разве я это не заслужила?» — Тише в зале суда! — судья стучит о свою деревяшку, но его никто не слушает. Люди сходят с ума, боясь очевидной несправедливости. Люди хотят наказать меня. И вдруг мне становится так смешно от их глупых надежд, от их наивных убеждений, что смерть сможет достойно покарать меня. Я убивала так часто и знаю, что нет ничего ужасней долгого ожидания, а смерть — это просто смерть, она не наказывает, она, наоборот, освобождает, приносит покой. А они кричат с пеной у рта, пытаясь напугать меня вечным забвением. «Да я готова сказать вам спасибо, правда, вы оказываете мне большую услугу!» Нервы, держащиеся на пределе, скопившиеся за это время злость и обида разрывают меня изнутри, выплёскиваются наружу. Дикий смех душит горло, и я не осознаю, как начинаю смеяться в голос, так громко и жутко, что зал сразу же умолкает. Я поднимаю голову, и все силы, что у меня остались, выходят с выталкиваемым из лёгких воздухом.  — Да убейте же меня скорее! — кричу я, мой голос отражается от стен. Я провожу взглядом по взбудораженной толпе. Никто не смеет шелохнутся, наверно, даже вздохнуть. Всё потухает слишком быстро и неожиданно, моё тело немеет, но всё-таки я успеваю почувствовать резкий удар, прежде чем потерять остатки и без того неустойчивого сознания.