...и Солнце встает над руинами

Все должно было возвратиться на круги своя с их возвращением домой. Да, так считала Фрея, так думал Сторн, так надеялись все немногочисленные члены племени скаалов. Сначала. Все должно было стать таким, каким было прежде – но на деле это оказалось невозможным. Правда, Мирак больше никому не снился: никто не бормотал его имя, едва ли осознавая при этом, что делает, и никто больше не приходил среди ночи к священным тотемам-камням, посвященным Все-Создателю. Но он не исчез, а продолжал жить. Мирак ушел, едва возвратив Фрею ее отцу и амулет ей самой, – но запечатлелся в памяти у каждого свидетеля как знак того, что на самом деле ничто не кончено. Отпечатки его сапог на снегу засыпало первой же ночью, но ни одному из немногочисленных скаальских шаманов не составило труда разглядеть их при помощи своего дара: темные и вязкие следы чужой магической энергии паутиной прилипли к ледяному воздуху и рассеялись, лишь соприкоснувшись с аурой шамана. Сторн брезгливо отдернул руки от волшебной паутины, Фрея же прошла по этим следам, стерла каждый поочередно согретой солнцем ладонью и ничуть не удивилась, когда обнаружила в конце своего пути старинный полуразрушенный-полувосстановленный храм. Тогда она, кажется, даже рассмеялась, отчего-то дивясь своей прозорливости, но стылый ветер смел смех с ее губ. Только это было давно, больше месяца назад, и Мирак с тех пор больше не появлялся ни в деревне, ни вблизи тотемов – но это не означало, что он исчез. Нет. Фрея знала точно: он все еще здесь. Она его видела. Знала, что он чего-то, наверное, ждет. К чему-то готовится. Действительно, разве могло быть иначе? Фрея наведывалась в храм каждый день. Ее влекло туда с силой не меньшей, чем когда-то самого Мирака непреодолимо тянуло вновь и вновь заглядывать в мрачный Апокриф. Перед самой собой шаманка скаалов могла бы прикрыться любовью, но в глубине души она понимала, что запретные знания интересны и ей. Фрея сколько угодно могла отрицать это, сколько угодно сопротивляться, гордо и твердо говоря «нет», когда Мирак предлагал рассказать то, о чем во всем Нирне будут знать лишь они вдвоем, но не могла быть неискренней – хотя бы с самой собой. Стоило лишь задуматься о своих настоящих желаниях – и становилось попросту дурно: от собственной мягкотелости и от сожаления и сочувствия в адрес Мирака. В человеческой природе отвергать даже самые разумные запреты. В ней же – гибельное любопытство. Но если уступишь в малом – то потом проиграешь и в большем. Лишь это всякий раз отрезвляло ее саму, заставляя отказываться, и вынуждало едва ли не каждый день наведываться к Мираку в гости – проверять и наблюдать. Да, двери были вечно заперты, а воздух перед ними рябил, размываясь и еле уловимо гудя от напряжения – и лишь по причине всего этого никто, кроме Фреи, не мог посетить обитель бывшего жреца драконов. Всех гостей, званых и незваных, волшебный барьер отталкивал, жаром выжигая кислород при попытке сломать его, и, низко вибрируя, внушал бессознательный ужас. Фрее же Мирак дал потемневшее от времени кольцо: взял ее за руку, надел его на безымянный палец, обвел подушечкой нацарапанные снаружи руны и сказал, что пока цела хотя бы одна из них, защитная магия будет принимать ее за свою. Фрея же стояла тогда, не понимая ни единого его слова и пошатываясь, чтобы только удержаться на ногах. От тогдашних воспоминаний и сейчас порою подкашивались колени. И с тех пор путь в сторону храма стал для нее привычен – и всякий раз ей светило солнце. Всегда. Без исключений. Весь Солстейм могла накрыть пурга, ветер тонко скулил и выл; где-то там, неподалеку от линии горизонта, снег стоял белесой стеной, но ни храм, ни деревню метелью не накрыло ни разу. Над этим маленьким островом-в-острове каждый день было ясно. – Замечательная погода. Даже слишком, – заметила Фрея спустя неделю, когда явную аномалию заметили и поняли все скаалы без исключения. Она поняла это по их взглядам, какими шаманку скаалов сегодня проводили в привычный путь на запад, и по их эмоциям и отголоскам мыслей: теперь Фрея чувствовала свой дар гораздо лучше, чем прежде, и он, пробуждаясь, раскрывался перед ней совершенно во всем. – Ты считаешь это странным, верно? – отозвался Мирак. Он стоял к ней спиной и углем вычерчивал на стенах очередной слой взаимосвязанных защитных рун: бывший жрец драконов не собирался повторять свои прошлые ошибки, и магическая защита убежища росла с каждым днем. Процесс был однообразный и долгий, но довольно простой, и он мог позволить себе чуть-чуть отвлечься. – Верно. Фрея смолкла и насторожилась, собралась с силами – и, перетерпев тяжелую тишину, услышала ответ на невысказанный вопрос: – Да, я считаю, что так намного лучше. Но можно и наоборот. Тебе нравятся метели? О да, конечно. Даже немного больше, чем Хермеус Мора собственной персоной. Фрее так и не удалось забыть о том, что одна из метелей отняла у нее мать. И пускай скорбеть слишком усердно у скаалов не принято, пускай ее мама до сих пор где-то существует, продолжая цикл жизни, им больше не встретиться никогда. Но вслух она, конечно, не могла такое сказать. Да и зачем? В поисках сочувствия к Мираку следовало бы обращаться в последнюю очередь. Он не умел жалеть даже себя. – На все воля Все-Создателя, – в итоге ответила Фрея. – Или моя воля, – совсем спокойно возразил Мирак, не оборачиваясь. В теплом помещении, наполненном рассеянной энергией особых пламенных рун, стало на пару градусов холоднее: так померещилось Фрее на оголенной коже запястий и шеи. Но самым обидным оказалось то, что она не смогла с ним даже поспорить. Но так было не всегда. Однажды она застала его за плетением запрещенных чар. Мирак сам сказал так, когда на ее глазах отвратительная мочалка под черной плесенью, ничуть не похожая на книгу, под напором волн тускло-желтого света возвратила себе прежний узнаваемый вид и по комнате распространился слабый запах свежих чернил. Принюхавшись, маг поморщился, понял, что перестарался, но сейчас это не имело решающего значения. Храм давал ему силы, позволял черпать из бездонного колодца до тех пор, пока от количества выпитого бывшего слугу даэдра не настигнет опьянение, а следом – удушье. Но в ту минуту он выглядел вполне живым и довольным собою, ничуть не стыдился того, что и каким образом делал и даже, улыбаясь, с удовольствием объяснил, почему это заклинание запрещено и стерто отовсюду, помимо его памяти. Оно могло не только поворачивать вспять время неживых вещей, но и возвращать к жизни – и это было неправильно. Прекрасно, обнадеживающе и совершенно неправильно. Но Фрея не стала озвучивать свои мысли. Мирак был совсем не глуп и прекрасно понимал такие вещи сам. К тому же, он считал до сих пор, что во всем поступает правильно, а спорить с ним по любому поводу для нее было невыносимо. Мирак по-прежнему любил ее – но и любил ее дразнить, вызывать на вспышку эмоций, хотя при этом зорко следил за накалом чувств и не позволял им двоим рассориться по-настоящему. Он мог бы извиниться, когда это случалось, когда ненароком он оступался в складном потоке собственных речей, – и делал это, осознавая, что справляется все легче, но слова оставались всего лишь словами. Он мог бы обнять Фрею – и обнимал, но на то, чтобы вновь осознать важность и ценность объятий, у него ушло слишком много времени. Но, вспоминая о поцелуе, свершившемся там, на вершине храма Алдуина, маг совершенно терялся. Таких эмоций в прошлой жизни не случалось: он не смог бы такое забыть. И этого больше не повторялось – до сегодняшнего дня. Сегодня Фрея принесла с собой Черную книгу. Со дня возвращения Мирака она лежала в тайнике в хижине шамана, надежно скрытая под полом от посторонних глаз. Со дня возвращения Фреи – падала в море, остужала своим переплетом горящие угли, терпела удары клинка и ждала лишь одного, повинуясь единственному хозяину: открыться и перестать притворяться захлопнутой книгой. Это не было книгой по сути своей, и именно поэтому оно раскаляло амулет спящей Фреи, насылало на Сторна тревожные видения, внушало мучительную тревогу и невыносимую жажду печатного слова любому, кто оказывался чересчур близко. Это было порталом, который никогда не стоило открывать, кровоточащей раной, переполненной чернилами. Это пришло извне, оставаясь большей своей частью вне времени и пространства, и отказывалось признавать законы природы. Черная книга была средоточием колдовства, и только подобным могло быть уничтожено подобное. Пока Фрея разматывала ткань, морщась, когда приходилось хоть вскользь касаться холодного переплета, Мирак безмолвно следил за ее руками, стоя поодаль. Сегодня он не проронил еще ни слова – незачем. – Нужно избавиться от нее, – вздохнув, чтобы было не так тихо, сказала Фрея. Из-за долгого молчания ее голос охрип, и в конце она гулко кашлянула, точно ставя жирную точку. Звук без следа растаял под тяжелым каменным потолком. Не понимая, она обернулась и встретила напряженный взгляд Мирака – такой, что не хватило сил выдержать его и три секунды. Но, прежде чем отвернуться, Фрея сумела разглядеть его лицо и испугалась: в нем не было ни кровинки. Губы, сжатые до белизны, стали невидимыми. – Зачем? – наконец спросил он. – Зачем ты принесла это сюда? – Я думала, что ты можешь помочь. В уголках его глаз собрались морщинки, но улыбка вышла опрокинутой, искаженной, и резкий, оглушительный возглас не оказался внезапностью: – Я пытался уничтожить ее много раз! Думаешь, я не сопротивлялся?! Сейчас Мирак особенно сильно напоминал безумца. Огонек, прилипший к потолку, засверкал в расширенных зрачках двумя звездами, кожа на скулах натянулась, под глазами же, напротив, вдруг пролегли темные круги. В него будто вселился злой дух – но прикосновения шаманки оказалось достаточно, чтобы вернуть его восвояси. Фрея тихо ответила, сжимая прохладные пальцы Мирака: – Я верю тебе. Но теперь ты знаешь гораздо больше. И еще я хочу помочь. – Ты хочешь помочь мне? – Конечно. Больше свет не отражался в его зрачках так остро. Мирак моргнул, выдохнул, и злое наваждение развеялось. Он кивнул и усмехнулся – одними уголками губ, так, как всегда было привычно видеть Фрее: – Хорошо. Возможно, ты права, и на этот раз у меня получится. Идем со мной. Они вышли, оставив за спиной Черную книгу на столе и мерно мерцающий волшебный фонарик. Через два перехода они дошли до библиотеки – когда-то сожженной, до сих пор полной запаха угольной горечи, но недавно воскрешенной из пыли и пепла. Книги здесь находились повсюду: на полу, на столах, на каменных книжных полках. Светлыми пятнами между обложками книг выделялись листы чистой бумаги. Заглядевшись на это великолепие, Фрея оступилась, запнувшись за порог. Мирак поймал ее, но не отпустил, а, наклонившись, подхватил другой рукой под колени. В воздухе мелькнул подол шерстяного платья: в храме Фрея всегда снимала куртку, чтобы не приключился тепловой удар. – Ох! Совсем рядом раздался тихий смешок. – Все в порядке. Мирак перешагнул через высокий порог сам и, точно зная, где под ногами разбросаны книги, обошел все опасные места и без приключений добрался до стола. Столешница даже не шелохнулась, легко выдержав вес молодой шаманки. – Ты... – выдохнула Фрея, оправляя рукава и подол и краснея, но не успела ничего сказать. Может, он просто не хотел сейчас ничего слышать? – Поможешь мне здесь. – Мирак ногтем зажег толстые свечи по углам столешницы и взмахом кисти создал летающий белый светлячок. – Часть книг на древненордском. Там ты разберешься. Ищи все, что связано с ритуалами изгнания из Нирна. Остальное просто клади отдельно. – Хорошо... помогу. – Женщина пригладила волосы, убрала за ухо мешающую прядку и, вдохнув-выдохнув, потянулась к ближайшей стопке. Руки почти совсем не дрожали, и сердце постепенно успокаивалось. А взяв в руки первый том, Фрея ощутила, что ей стало намного спокойнее: под этими обложками не было никакого подвоха. Постепенно это увлекло ее. Атмосфера, соткавшаяся из шуршания перелистываемых страниц, шагов Мирака, скрытого от нее заполненными стеллажами, и неяркого света, ощущалась удивительно уютной. Мудреные фразы названий и вступлений часто ускользали от ее понимания, но порою Фрее хватало окинуть взглядом оглавление или пролистать книгу чуть ближе к середине, чтобы определиться. Из тех стопок, что приносил Мирак, все относилось к теории магии и ее использованию, но на столе, повернутую корешком вверх, Фрея обнаружила эпическую атморскую поэму и, вернув ее на место, невольно улыбнулась. Эта мелочь добавила полутемной закопченной библиотеке чуть больше ощущения завершенности и покоя. Вскоре Мирак присоединился к ней и, глядя на то, как быстро он перебирает книги, порою даже не открывая, а просто оценивая переплеты, Фрея почувствовала себя неловко, но даже не успела ничего сказать: отобрав полдюжины книг и взяв то, что успела отложить она, маг бережно обвел пальцами корешки сверху донизу и, подхватив стопку, отправился назад. Фрея поспешила следом. – Ты уверен? – спросила она, наблюдая, как он, вооружившись мелом, что-то чертит, изредка сверяясь с одной из книг. Все прочие были разложены по столу и даже на полу, раскрытые на разных страницах, испещренные непонятными рисунками. Несмотря на это, Фрея наклонилась к одной из них, придержав на виске прядь волос, и заглянула в черные руны. Это оказалось не страшнее, чем мрачная и спешная целеустремленность бывшего слуги драконов и даэдра. Мирак делал все так... как будто опасался передумать. Похоже, он на самом деле не был уверен в том, что делает, и ведет его не разум, а интуиция. Поэтому лучше бы ей помолчать. Он ведь так ей и не ответил. Отбросив меловой маленький осколок, маг осторожно взял со стола Черную книгу и опустил ее в середину рисунка. В его движениях отражался страх – и сомнение? Фрея моргнула в тот миг, когда черная обложка бесшумно коснулась пола, и поняла: в восприятии отразились ее собственные сомнения. Наверное, именно так. Воздух задрожал, медленно насыщаясь багрянцем. Мирак читал заклинание шепотом, но в повисшей тишине отчетливо звучало каждое слово. Круг, очерченный красным сиянием и раскинутыми руками заклинателя, наполнился темной дымкой, точно туманом, и от нее отчетливо исходила опасность. Мир, замкнутый в багряном кольце, оказался совсем иным, и, переступив границу, в него можно было запросто провалиться. И Черная книга провалилась туда. Туман стал плотнее, исказился, точно свет за линзой. В нем мелькнул нечеловеческий силуэт. Сквозь звон в ушах Фреи, которая едва дышала, следя за происходящим, вновь пробился знакомый голос. Слова заклинания стали резче, настойчивее – теперь он не просил, а приказывал, приказывал подчиниться. И магия подчинилась ему – снова, как всегда. И лишь тогда Мирак опустил руки. Он отер лоб и медленно выдохнул. Напряжение ушло. – Ее больше нет, – сказала Фрея и закрыла лицо руками, точно это она, а не он, сейчас испытывала на прочность свою силу воли. – Всё теперь в прошлом, – глухо добавила она. – Нет, не всё, – вдруг ответил Мирак и шагнул в ее сторону. Фрея удивленно повернулась к нему, уже разомкнула губы, готовая что-то возразить, – и встретила настойчивое сопротивление. Прохладные пальцы Мирака коснулись ее щеки, губы прильнули к губам. Фрея выдохнула, обратив невысказанные слова в воздух, и закрыла глаза, чтобы не потерять равновесие. Падение было реальным лишь в ее мыслях – на деле ей не позволят упасть. – Не всё, – повторил Мирак, когда снова смог говорить. – Ты будешь заставлять меня помнить об этом. – Но не ради чувства вины, – выдавила Фрея, понимая, что от нее ждут хоть какой-то реакции. Голова ее все еще кружилась. – Я знаю. Скоро многое изменится, – ответил он. – Возвращайся. Я буду тебя ждать. Когда Фрея вышла наружу, зябко кутаясь в воротник куртки, солнце уже ушло за линию горизонта. Совершенно стемнело.