Новый рассвет

Доктор ахнул и скривился в агонии, согнувшись в три погибели от пробивающей путь сквозь худое тело боли. – Доктор! – Клара звала его сломанным голосом, полным отчаяния и желания остановить обреченное случиться. Надежды сейчас не было (возможно, у этой его формы ее никогда больше и не будет). Как забавно, подумал он (но не усмехнулся, не мог усмехнуться, не сейчас), что ее голос звучит почти так, как он себя сейчас чувствует. Мысль пролетела секундой, осколком посреди миллиона воинственных жалящих ос в его голове. Регенерацию было трудно удерживать, больно. Все тело хотело поддаться процессу, нежной расправе времени и пространства над его естеством и созданию его нового. Он чувствовал, как на краю обзора пульсирует энергия, слушал тихий шепот, сладкие утешения и нескончаемую мантру, требующую оставить эту жизнь и поддатьсяподдатьсяподдаться. Что она теперь значила – его жизнь, он ведь сдавался уже двенадцать раз в этом разорванном и снова сросшемся круге. Будто так и задумано, опасные мысли наводнили его голову, он снова оказался на краю реген-… Доктор поспешно отогнал эту мысль. Нужно еще было кое-что сделать, еще кое-что сказать, еще несколько признаний, чувств, эмоций нужно было снять с души, пока он все еще он, а не какой-то прохожий, надевший его лицо и тело и так исказивший его воспоминания, что они стали казаться чужими. Боль стоила того, чтобы побыть собой еще немного. К тому же, подумал он (даже внутренний его голос дрожал), если Десятый смог так долго ее удерживать, что посетил перед уходом всех своих спутников (а их было много, ох уж он вертихвост), то он тоже может, ему-то нужно сказать всего пару слов. – Доктор! – его внутренний монолог прервал еще более обеспокоенный голос (Он на краю сознания спросил себя, возможно ли такое вообще. Но она ведь его Невозможная Девушка). Собравшись с мыслями, он слабо оттолкнулся от холодного металла консоли ТАРДИС. Доктор мог поклясться, что та недовольно что-то прошуршала, но проигнорировал это, обратив внимание к своей спутнице. – Клара, – его голос чуть громче шепота, но отдается эхом от стен, будто выстрел, оглушивший все и вся. Губы тронула тень улыбки, взгляд обратился к ней, запоминая, вбирая самые мелкие детали: обычно гладко уложенные волосы, теперь растрепавшиеся (но прекрасные, признал он. Всегда прекрасные); маленький рельефный нос и щеки, окрашенные в красный (от холода, решил он, ведь какое же Рождество без снега) на фоне ее белоснежной кожи; свежие слезы, что пробивали путь реками по руслам из высохшей соли на ее лице. Сколько она сегодня выплакала? А сколько из-за него? (Он хотел узнать по секрету, каковы они на вкус. Будут ли они как Клара?) Ее рот, приоткрытый в мольбе, проглоченной знанием, ставшим бременем ее хрупкой фигуре. Он подался вперед, будто хотел обнять. Слишком поздно. Отпустив консоль, он едва не распростерся подле ее ног, в последнюю секунду спасенный рефлекторно ударившей о пол рукой. Его рукой. Доктор изумленно смотрел на нее, зная, что должен был почувствовать резкую, острую боль, но он ничего не ощущал. Тревожащий контраст между ожидаемым и действительностью. Отделавшись от этого чувства, он поднял руку и глянул вверх, на Клару, что тянулась к нему коснуться, поднять на ноги… – Нет! – зашипел он (в голове настойчиво звучало «да», но рисковать было нельзя, нельзя причинить ей боли). – Не-не трогай меня! – слова путались. – Это опасно! Регенерационная энергия- Рука Клары застыла в миллиметрах от ткани его костюма. Она бы схватила, подняла и вытащила его к новому рассвету. Миллиметр – слишком близко и до бесконечности далеко. Почти на целую Вселенную. Она глядела ему в глаза (это он однажды сказал, что глаза – двери в душу?), будто жаждет, ищет, боится. Но не его, вдруг поднял Доктор. Она его не боялась. Она не боялась старика, притворившегося мальчонкой, который искал кого-то с ее лицом, с которым она сбежала узнать Вселенную, с которым она могла умереть и ради которого умирала, снова и снова, чтобы его спасти. Нет, она не боялась его, его Невозможная Девушка-загадка, она боялась за него. И это делало миг бесконечно важным. – Подбородок? – прошептала она, обдав его лицо дыханием, таким теплым по сравнению с холодом очередной смерти, еще одной почти потраченной жизни, но пока не до конца. Ее глаза пылали в приглушенном свете, зажженные предельным напряжением и неисправимым упрямством. – Да? – тихо спросил он, видя в ее глазах кроме напряжения, кроме вопроса и боязни, что-то еще: боль и грусть, свежие раны, нанесенные поверх заживших рубцов потери и одиночества. Раны, причиненные им – подумал он с уверенностью и отвращением – будто он сам держал в руке нож. Каждый раз, когда он оставлял ее, когда использовал, когда отталкивал, зная, что Клара хочет только помочь – все эти раны в ее душе, причиненные тем, что Доктору проще было знать, что он больше никогда ее не увидит, чем смотреть на изломанное тело. Даже так с течением времени ему стало труднее не выдавать собственных чувств поступками, труднее перестать быть эгоистом и отпустить ее – к любящей семье, к работе, к школе, к друзьям, – ему ведь хотелось только лишь прижать ее к себе и не отпускать. Теперь он подумал о том, что его можно было неправильно понять, потому что несмотря на свои действия и вид, он знал, как Клара с ним держалась, как смотрела на него с любопытством, зачарованная и изумленная, и видела, как он этим питался, этим обожанием, наполнявшим его радостью, и он улыбался, когда его заставала неожиданность. Поэтому он и делал такие перерывы между путешествиями: чтобы не дать их отношениям стать хоть немного другими, иначе последствия могли бы быть плачевными. И он ее отталкивал, а свои чувства запирал внутри, терпел жалящую боль потери, пока она не становилась невыносимой, и только потом бежал, как потерянный щенок, к ней, в безопасность, и забирал ее в путешествие. Она не заостряла внимания на странностях, не высказывалась в большинстве своем о его необычном поведении, не наседала на него, за что он и был благодарен. Глядя на эти невидимые раны, он хотел коснуться, успокоить, приласкать, узнать, можно ли еще все исправить – можно ли заживить ее раненую душу, чтобы она простила, чтобы увидела в нем не только Доктора, не только друга, не только объект доверия. Чтобы она смогла полюбить его так же, как он любит ее, наверное. – О, подбородок… – Клара неодобрительно покачала головой, безуспешно стараясь скрыть затуманенные страхом глаза. Она потянулась ближе, все еще не касаясь, но тепло ее кожи все равно его обжигало, этот опасный огонь едва держался рядом. – Помолчи. Она вдруг сократила это расстояние, не дав ему возможности отреагировать, оградить ее, и, схватив его за отвороты пиджака, рукой провела там, где больше не было бабочки – еще один символ уходящей эры (поддайсяподдайсяподдайся) – и подняла его на ноги. Доктор не понял, кто первый потянулся, но знал, что они оба этого хотели, что им обоим это было нужно, как воздух – больше, чем воздух, их губы вдруг сомкнулись вместе, нападая, борясь друг с другом, принимая и отдавая. Огонь охватил тело Доктора. Он впервые знал, куда девать руки – использовал их, чтобы придвинуть Клару ближе, еще ближе, ему ведь так нужно. Он держал ее в руках, и больше терять не собирался. Это его второй шанс, она его второй шанс. И он его использовал. Поцелуй закончился так же, как и начался – обоюдно. Вот они в идеальном сочетании, вот уже отрываются, разделенные глубокой печалью, обязанностью и предчувствием худшего. – Моя Невозможная Девушка. Моя Клара, – его голос терялся в ее волосах. Доктор крепко обнимал ее, позволяя заливать слезами рубашку. – Пообещай мне кое-что, мне, не… – он замолчал, стараясь удержать голос, сглотнул и продолжил: – Пообещай, что не уйдешь. Клара посмотрела снизу с таким негодованием на лице, что он едва не рассмеялся. – Конечно нет! – она искала правильные, нужные слова (столько надо сказать, а как мало времени осталось). – Ты ведь Доктор. Мой Доктор. Как я могу уйти? Он смотрел на нее большими грустными глазами. – Нет, – ее голос сорвался, – не надо на меня так смотреть. Ты изменишься, но это все равно ты! Ты всегда один! Я тебя видела – всех тебя – они это ты, я не уйду! Ты меня не заставишь! Только не снова! – на лице Клары мелькнула стальная решимость, она даже притопнула ногой, чтобы придать своим словам выразительности. Доктор покачал головой. – Клара, это буду не я, это будет другой- – Он все равно ты, и… вы! Доктор не дал ей закончить, вдруг оттолкнув ее от себя, скрывая испуганное лицо, чтобы снова защитить. – Док- Она вновь с беспокойством подалась вперед, но Доктор перебил ее. – Нет! Остановись, - скривился он. – Клара, я серьезно, я регенерирую, энергия убьет тебя, если ты подойдешь хоть на шаг; останься, где стоишь, и ТАРДИС защитит тебя. (Он не хочет, чтобы она это видела). Она несколько секунд стояла в растерянности, прежде чем заглянуть ему в глаза. – Обещаю. Он закрыл глаза, не желая видеть, как покинет ее, остановив грозившие пролиться слезы (легче ведь просто поддатьсяподдатьсяподдаться, и никакой больше боли). И оказался поражен. Впервые за столько веков в его душе был покой. Прилив энергии возвещал о близости полной регенерации, но Доктор все еще ее удерживал. Сколько он потерял спутников, сколько жизней не сумел спасти, сколько убил ради самого убийства, сколько тьмы… и луч света – Клара – его второй шанс. – Клара, – имя потухло на его губах. – Клара Освальд. Моя Невозможная Девушка, – моя любовь. (Ты спасаешь меня, я спасаю тебя. Так поступают друзья) – Спасибо. И Доктор отпустил. Позволил себе лететь в воронку времени. Новая ДНК, новая личность, новые чувства плыли по венам, но одна мысль не оставляла его до того самого момента, как золотистый свет забрал его, изменил- Клара. Показав ему новый рассвет.