Про царевишну и другие неприятности

— Ну что на этот раз? — недовольно пробурчал Змей Горыныч. Ему даже не надо было поворачиваться, чтобы знать, кто пожаловал в его скромное жилище. Ну как скромное — золота тут было столько, что можно было ажурными узорами облепить всего Горыныча и богатыря в придачу. Вот этот богатырь-то и пожаловал — собственной персоной. Ну как пожаловал? Ввалился в чисто прибранную пещеру, грохнул дверью так, что та чуть с петель не слетела. — Дело есть! — радостно заявил богатырь, побрякивая доспехами. — Есть — это хорошо, дело — не очень, — прокряхтел Горыныч, снимая очки и откладывая книгу. — Рассказывай, будем думу думать да дело делать. — Чего-чего? — богатырь покосился на книгу. — Опять сказок начитался. — Немного, на ночь, чтоб спалось лучше, — виновато объяснил Горыныч. — Так что на этот раз? — Вот! — богатырь достал из-за наруча скомканную бумажку. Горыныч снова нацепил очки, внимательно рассмотрел рисунок, лапками по помятой бумажке пошуршал и покачал головой. — Что-то не больно она красива. — Да то я просто рисовать не умею, ты же знаешь. Слушай, — богатырь «оседлал» стул и подвинулся к Горынычу, — настоящая царевишна, семнадцати лет отроду, росту сто пятьдесят восемь сантиметров с половиной, коса русая до пояса, румянец на обе щеки — в общем, всё по высшему прейскуранту. — Ага. А папаша у нас кто? Волшебник? Колдун? Маг высшей категории? Кто на этот раз? Горыныч отложил рисунок вместе с очками и почесал брюхо — ужинал он только недавно, но есть всё ещё хотелось. — Не волнуйся, на этот раз всё безопасно: папаша — простой царь. Совсем-совсем простой, даже головы рубить другим за него приходится: не может он сам, вида крови боится, если видит, сразу — бац! — и в обморок! — Такие папаши мне нравятся! — Горыныч снова погладил брюхо, мечтательно улыбнувшись, словно вспомнил что приятное. — Ну так вот, я и говорю, дело совсем плёвое. Вот тебе карта, — богатырь вытащил ещё одну бумажку, на этот раз из-под другого наруча. И снова Горыныч очки нацепил и давай рисунок разглядывать. Вот эта закорючка — это он с прошлого раза запомнил, — речка-вонючка, а значит, вот эти палки, вразброс нарисованные, не что иное, как лес. А вот эта загогулина должно быть… — Точно, дворец это. А царевишна там, стало быть, кажный вечер в саду-огороде гуляет, песни распевает… — Песни? — переспросил Горыныч, поморщившись. — Да не переживай ты так! Я поспрашивал, эта вроде как не так ужасно поёт, — богатырь виновато потёр затылок, вспомнив, как навязал Горынычу царевишну, которая песни распевала так, что Змей ещё недели две ничего не слышал. — Ну ладно, — Горыныч недоверчиво прищурился, вспомнив, как в ушах звенело, и вернулся к карте. — В общем, план такой… На следующий день Горыныч встал пораньше. Царевишен воровать — дело серьёзное, и подходить к нему надо ответственно. Принял душ, зубы начистил, чтоб на солнце светились поярче, чешую натёр рыбьим жиром, чтоб сияла тоже. Лапы помыл. Три раза. А то негоже царевишен грязными лапами хватать. Пообедал поплотней, книжки попрятал, золото запер в чулан — а то бывало уже и такое, что царевишны за пазуху золото пихали. Одно слово — «царевишны», а замашки всё вороньи: что блестит, то и прикарманивают. В общем, к обеду готов он был да и пустился в дорогу. Карту наизусть запомнил: до речки на север, потом вдоль берега часа два — так он прикинул, а там уже и дворец должен на горизонте появиться. И появился! Большой такой дворец, белый-белый, как будто белили его к Горынычьему визиту. Да все башни сплошь с золотыми куполами: сияют, прям как Змеиная чешуя! Сразу видно, люди серьёзные живут, золота не жалеют, белил тоже. Отсюда и царевишну воровать не стыдно. А тут и царевишну разглядел: сидит себе красавица в саду-огороде на лавочке, семечки лузгает. «Ну нет! Так царевишнам делать не полагается!» — подумал Горыныч было, да делать нечего — богатырю уже пообещал, да и что он, понапрасну в такую даль летел? Аж крылья устали! Нет, эту царевишну он украдёт, с семечками или без. Недолго думая, спикировал он вниз, притормозить перед лавочкой успел, хвать царевишну чистыми лапами — и был таков! Няньки по саду-огороду забегали, запричитали, платочки белые подоставали да давай реветь. Для приличию. Погоревали немножко да и перестали — чай пить пошли с малиновым вареньем. Зря, что ли, варили они его?! Летит себе Горыныч, а царевишна молчит: подбоченилась, щёки надула. Даже ногами не дёргает, туфли свои парчовые, видать, боится потерять. Горыныч их, эти туфли, ещё в саду-огороде приметил: красные, с узорами золотыми да носом острым. Была у него одна царевишна, всё норовила его под боком таким острым носом стукнуть. И стукнула-таки, больно! В общем, осторожничал теперь Горыныч с принцессинскими туфлями. Бережёного, как говорится, бог бережёт. Не привык Горыныч к таким молчаливым царевишнам. Обычно они кричали, верещали, царапались, за чешую цеплялись, даже кусаться пробовали. А эта молча висит и всё тут. Так что, когда Горыныч домой прилетел, поставил царевишну на порог да пот со лба вытер, устал думы думать да соображать, чего ж она не кричит. — Ну и что теперь? — спросила-таки царевишна, оглядевшись. — Богатыря ждать будем али как? — Зачем меня ждать? Я уже тут! — крикнул богатырь из дома и тут же на пороге объявился: в шитой рубахе накрахмаленной, сапогах начищенных — как будто и правда царевишну ждал. Оглядела царевишна богатыря с ног до головы да нос поморщила. Видать, не понравился богатырь. — Да и больно надо было, — отмахнулся богатырь деловито. — Я здесь по сугубо деловому поводу, так что прошу пройти в апартаменты и не задерживать людей, время рабочее и без того уже закончилось. Ушла царевишна за богатырем в дом, а Горыныч присел на крыльце, морду на лапы положил и сидит, думу думает. Вот как его угораздило в это дело ввязаться? Жил себе, поживал, никого не трогал. Даже в деревню соседскую только по ночам летал. Нет, не по доброте душевной, абы людей не пугать, а только того ради, чтоб люди те его не заприметили да охоту на него не начали. Они ж то бестолковые: увидят кого незнакомого да чужевидного и давай сразу вилами в бок колоть. А это больно. И к тому же чешуя царапается, блестит потом хуже. А ещё хуже выследят, где живёт он, станут в двери кулаками стучать да на бой честный звать. А как он честный то будет, коли Горынычу один раз топнуть — и народ с ног валится, один раз огнём плюнуть — и от деревни пепел горками останется. А они всё: «Выходи на честный бой!». Горынычу-то и не надобно всё это, ему бы вот воздух свежий да тишина. В лесу-то хорошо, тишь да гладь, Горынычья благодать! Только он так подумал, как вылетело что-то в окно! Да прям со стеклом и занавесками. Вздохнул Горыныч: значится, такого типа барышня — царевишна обыкновенная, подвид истерический. И чтобы жилище Горынычье не страдало без надобности, направился он в дом — разбираться, знамо. А там богатырь сидит в уголочке, голову руками прикрыл да молится всем известным богам. Конечно! Горыныч бы на его месте тоже молился, коли были бы у него боги да над ним царевишна с табуретом в руках стояла. Отобрал Горыныч табурет. Ну как отобрал? Взял просто аккуратненько, а царевишну стряхнул — не сильно, не ударилась она. Ну разве что самую малость, когда на пол грохнулась. Удивилась маленько, конечно, но притихла сразу. — Вы чего тут буяните? — грозно Горыныч спросил. Тренировался говорить грозно он давно, уже совсем хорошо стало получаться. — А чего она на меня с мебелью кидается?! — пропищал богатырь из угла. — А чего он меня замуж за какого-то урода отдать хочет?! — возмутилась царевишна, в обиде губы надув. — Да разве ж он урод? Ты погляди! У него вон дворец на берегу моря. Шутка ли — шестнадцать спален! Тебе в жизнь столько не переспать! А ещё вот карета золочёная! — Горыныч со стола очки взял, бумагу оттуда же да и читать стал. — Вот смотри ещё: загородный дом в лесу, охотничья хижина. Охотник, значит, шубы-меха дарить тебе будет. А ещё вот обсерваторная вышка у него есть. Ты хоть знаешь, что это такое? Надулась царевишна, головой мотает, но, видать, прислушалась. — А это, Ваше Высочество, место такое, откуда все-все звёзды видать как на ладони. А ещё, гляди, — дальше читает Горыныч, — сирота он, а то значит, что не будет у тебя свекрови надоедливой. Одна ты будешь в том замке править… — Ладно-ладно, согласная я, — пробубнила царевишна и добавила, — только всё равно страшный он. — Вот и хорошо, — радостно согласился Горыныч, очки с носа стянул да в спаленку для царевишен заведённую гостью запихнул. — Ты спи, спи, а завтра с утра с женихом знакомиться поедем. Как только царевишна дверь за собой закрыла, выбрался богатырь из угла своего, от пыли отряхнулся, выпрямился. — Вот спасибо! Спас меня от смерти неминуемой! — Да будет тебе! Богатырь, тоже мне! — отмахнулся Горыныч. — Ты бы лучше рисовать научился, а то, и правда, уродливый какой-то жених у тебя получился. Вздохнул богатырь, кивнул согласно да взялся чай делать. Удачное дело стоило отметить пряниками заморскими да мёдом. А то бывало уже и иначе — приходилось царевишен матушке с батюшкой возвращать. А эта ничего, уговорилась. — В другой раз получше выбирай, — без укора попросил Горыныч. Кивнул снова богатырь: выбирай как хочешь, а всё равно что-нибудь да проглядишь. А Горыныч чай попивает и приговаривает: — Вот угораздило же тебя это брачное агентство открыть! Никакого теперь спокойствия: то покусанный, то табуретом побитый.