Memory is but a magnifying glass

             Фридрих целует его, будто поцелуй — возмездие, пьёт до дна, ощущая вкус спасения. Он не знал, что будет жить, он не хотел, и Фридрих лишь напоминал о том, почему он попытался и почему остался. Он позволяет ему.              Он позволяет ему кричать и сердиться, сметать вещи со стола на пол. Он позволяет ему плакать на его плече и плакать как можно дальше от него, он позволяет ему обнимать себя и позволяет избегать. Он понимает. И, когда слёзы Фридриха смачивают его щёку, он хочет замолить все грехи, хочет быть прощённым, хочет, чтобы Фридрих его простил. Он не может, пока не может, не сейчас, когда столько всего, что могло произойти, стоит комом в горле и душит его, не сейчас, когда он здесь, но не совсем, не сейчас…              Альбрехт хотел умереть. Он не видел иного пути, потому что иного пути не было. Но теперь, здесь и сейчас, когда ему есть к чему возвращаться, он хочет притвориться, хотя бы на мгновение, что всё в порядке. Пока не начинаются очередные поучения. Пока Фридрих снова не выплёскивает на него всю злобу. Он понимает. Это чистой воды горе. И это его вина. Он никогда не простит себя, пока он жив, но он должен, ради Фридриха. Ради Фридриха.              Когда они вновь целуются, Фридрих уже не плачет. Он прижимает Альбрехта сильнее и продолжает так же трястись, пытаясь отойти от шока.