Memory is but a magnifying glass

             Альбрехт просыпается с приятно тёплыми лучами солнца на своём лице и рукой, владелец которой будто не хочет потревожить сон своего партнера, кротко, едва ощутимо поглаживающей его щёку. Штайн думает, открывать ли ему наконец глаза или продолжить лежать, спокойно дыша, чтобы не испортить идиллию этого воскресного утра цвета золота. В этих ощущениях, как ему кажется, и заключено счастье. Он слышит гул машин за окном, а шуршание белоснежных простыней напоминает о прошлой ночи. Рука, прекращающая передвижение по его щеке намного раньше, чем ему хотелось бы, заставляет Альбрехта с трудом открыть глаза, тут же их закрывая. В конечном итоге ему всё-таки удаётся отойти ото сна, и всё вокруг предстаёт перед ним бежевыми, белыми и жёлтыми пятнами, похожими на позолоченные драгоценные камни. Моргая, он избавляется от мозаичных очертаний, и его глаза окончательно фокусируются на единственном на всей Земле месте, в котором он способен пробыть вечность. Пользуясь этим, он решает рассмотреть открывающийся перед ним вид: неподвижный, но довольный взгляд, короткие взъерошенные светлые волосы, очаровательная улыбка, заставляющая внутренности свернуться в клубок и такая же неотразимая в восемь утра, как в любое другое время прошлого, настоящего, будущего и всего между. Фридрих без капли преувеличения был самым красивым человеком, которого он видел в своей жизни.              Он хотел придвинуться ближе, но передумал, делая выбор в пользу лёгкой улыбки и резкого выдоха, который должен был обернуться в смешок, но его голосу не хватило сил. И Фридрих уже некоторое время улыбался вместе с ним, а Альбрехт недоумевал, что такого удивительного совершил, чтобы заслужить этого человека. Он на мгновение закрыл глаза, чтобы вновь ощутить это чувство, но открыть их оказалось чуть ли не непосильной задачей — ресницы тянуло вниз каким-то невидимым грузом. Всё вновь расплылось перед ним в движущихся фигурах, которые он не мог распознать, и тогда он захотел дотянуться до руки Фридриха и обхватить её, чтобы знать, что тот рядом. Будто читая мысли брюнета, Ваймер поднял кисть и убрал прядь тёмных волос с лица парня, получая взамен хихиканье. «Утро», — прошептал блондин, пробегая по волосам Альбрехта пальцами, останавливаясь на затылке. «Утро», — постарался ответить Штайн, но попытка не удалась — его голос был хриплым, а мозг только начал пробуждаться. Улыбка Фридриха стала ещё больше, и он наклонился для поцелуя. Альбрехт лишь подумал, можно ли назвать это раем. Но когда его левая нога коснулась правой Ваймера, он почувствовал шрам на ней, зная, что по всему его телу разбросаны царапины и белыми полосами испещрен живот и руки, в местах, где тогда пыталась остаться шрапнель. Он не любил думать об этом. Ведь если это и были небеса, в подобных мыслях не было нужды. Как только губы Фридриха накрывают его, он заключает, что это — предел мечтаний, и большего ему и не надо.