Encore mormor

премормор, повседневность, нецензурная лексика, ООС, скукота

Морану не нравился Ричи. Ричи. Так называет его Джим. У всех скучающих людей, сильных людей, которые к тридцати умудрились пресытиться жизнью, есть какая-нибудь муза, какой-нибудь нахлебник, который подкидывает проблемы и пищу для размышления, или, на худой конец, псина, сидящая под креслом, требующая постоянно кормить ее, таскаться с ней, эгоистично привлекающая к себе всеобщее внимание, паскуда, считающая себя центром Вселенной – впрочем, в случае с псиной в этом винить надо скорее ее скучающего владельца. Ричи – квинтэссенция всех этих типажей довесков. Его функция в семье настолько узка и определенна, что кажется, будто он не родился вместе с Джимом, а был заведен, приручен. Может быть, он жил в каком-нибудь вонючем приюте и грыз там прутья своей клетки, а потом Джим пришел, съедаемый тоской и скукой, и забрал его, потому что у него была саааамая милая мордашка из всех. Потому что ничего, кроме проблем, Ричи не создает. Только приходит пару раз в неделю и сеет свои споры. Кажется, он вообще больше ни на что не пригоден. Себастьян раз и навсегда утвердился в своем убеждении, что совершенных людей не существует, когда познакомился с братом Мориарти. А ведь до этого… до появления этого Ричарда в этом варианте реальности Джим виделся Морану каким-то воплощением любимой фантазии Ницше. Иногда он даже так делал: закуривал, довольный после нагруженного интересной работой дня, около тяжелых портьер, те впитывали дым и запах. Оставляя в этом доме свой невыстирываемый след, Моран довольно думал, что Ницше, черт подери, стоит восстать из мертвых, чтобы поглядеть на внезапное воплощение своей мечты. Если он ждет повода, чтобы вернуться, если он наивно дожидается какого-то там Второго Пришествия, то лучше сделать это сейчас. По славной британской земле, отпинывая камушки блестящими туфлями, ходит его Сверхчеловек. Разочарование, затопившее Морана, было настолько ошеломляющим, так ударило по его рецепторам души, что он долго отплевывался презрением. Не существует никакого Сверхчеловека. Даже у Джима есть слабости, и от этого просто с души воротит. Человек, которым Себастьян восхищается (не приведите все персидские черти ляпнуть это когда-либо в каком угодно контексте), на которого он рассчитывает, которому он, в конце концов, вверяет свою дружбу, страдает от такой низкой формы привязанности, его идол настолько немощен и уродлив, что после пересмотра его авторитета сам образ Джима кажется каким-то гротескным, издевательским. Сам Джим кажется одной огромной усмешкой, посланной не иначе как Господом, неизвестно, кому. Ричард – это плотный кумар от мятных сигарет, стоящий по квартире на первом этаже от гостиной до дальней комнаты. Это запах синтетического жевательного мармелада, которым пичкают детей – чертов Брук жует его постоянно, когда торчит у Джима дома. Ричард – это лениво растягиваемые гласные, будто ему неохота открывать рот, чтобы одарить слушающих чарующими звуками своего голоса. Обманчиво невинная, отрепетированная улыбка из лучших, что селят в тебе желание защищать, выгораживать, ублажать. Только вот Морана от всего этого воротит. К тому же, когда оба брата находятся одновременно в одном месте, их становится слишком много. Постоянно смеющийся, привычно деятельный, саркастичный, легко воспламеняющийся Джим, которому надо, чтобы Моран активно участвовал в беседе; Моран, что скажешь. Моран, как тебе это нравится. Моран, покажи, что там. Моран, напомни-ка, что ты делал. Моран. Моран. Моран Моран Моран Моран. При брате он становится невыносим. И Ричард – смеющийся на тон выше, но также прищуривая глаза, постоянно жующий свои сраные мармеладки и весь источающий обаяние и теплоту. Это не тот навязчивый паразит, который откровенно бесит всех, кроме своего организма, на котором паразитирует, нет; он очаровывает всех – ведь он Мориарти. Только у Морана нюх достаточно тонкий, чтобы видеть его насквозь. Моран в таких вещах не ошибается никогда. Ну, точно. Он поселился на втором этаже в квартире-слэш-офисе Мориарти и имел счастье каждый вечер возвращаться в обитель прибитых к стенам пчел, раскиданных по полу договоров и гениальных замыслов за чашкой чая. Кто-нибудь мог бы подумать, что Морану это было непривычно в силу экзотики (жить с другим мужчиной, практически не выбираясь из города) – но Моран побывал в отдаленных уголках Сан-Франциско пять лет назад в увольнительной, потерял там приятеля (в буквальном смысле), обрел несколько тиков и незабываемых воспоминаний о местных дамочках, так что ничто больше не могло его удивить. По невероятному совпадению именно в этот вечер Себастьян почему-то вспомнил о Ричарде и сварливо размышлял о нем, подходя к дому. В этих Мориарти, вроде бы, все славно – но эта их семейная усталость от жизни, залегшая под глазами въевшимися в кожу синими мешками… Возможно, это от того, что они мир не видели – насколько известно Морану (насколько это вообще релевантно в случае с Мориарти), Джим не очень любит передвижения на большие расстояния. Воображению, которое способно на создание трехмерных моделей любого места из теоретических знаний, эти вторичные впечатления незачем. А Ричард… кажется, вообще ничем в жизни не интересуется, кроме рисования огромных плотоядных цветов, стоя голышом посередине гостиной Джима. Моран же, побывавший на всех континентах, едавший и сырую рыбу, и эфиопский каменный хлеб, и режущую десны мексиканскую приправу, и кислые итальянские фрукты, напитавшийся, словно дерево, соками триллионов тел, трущихся о него, пока он шел, собирая воспоминания о них, как росу, не может себе представить, как можно устать от этого. Как можно пресытиться этим богатством, пресной солью ветра, врывающегося в окно, палитрой тонов птичьих криков, вкусом крепкого кофе, человеческими прикосновениями, горечью в горле от табака, бесконечностью неба… Этот идиотизм, не присущий Джиму, коробил его. Это он принуждает Мориарти носиться со своим бестолковым истеричным братом, потакать его богемным запросам, обеспечивать его существование взрослого мужика без настоящей работы, настолько заебавшегося жизнью, что для полноты картины ему не хватает только сдохнуть в борделе, утонув в кокаиновой блевоте. В гостиной стоит тишина и царит мягкий аромат зеленого чая, который начали заваривать и бросили. На диване, стоящем спинкой к глубоко уходящей во тьму кухне, Ричард дергает своими острыми коленями и баюкает худое запястье, а Джим вышагивает перед ним взад и вперед, недовольно сунув руки в карманы штанов. Себастьян, по тому, что с ним никто не поздоровался, понял, что что-то случилось, и, обойдя Джима, увидел то, что сначала было скрыто неверными тенями, бегающими от него по комнате. Ричард укачивает в левой руке распухшее посиневшее запястье, а на его лице красуются вздувшиеся, налитые какой-то желчью, еще кровавые фингалы. У кого вообще рука поднимется на это жалкое существо с прозрачной кожей? Кажется, Себастьян ворвался в разгар их ссоры, потому что у Джима подняты плечи и уголки губ дергаются, а Ричард опускает голову и сгибает только что хищно вытянутую шею. Должно быть, их коронное угрожающее лицо выглядит еще более внушительным, когда одна его сторона заплыла. Чувствуя, что лучше не влезать, когда две злобные суки цапаются, Моран молча прошел к лестнице, оттолкнул от себя навязчивые мысли о братьях, от которых идут колкие, хлопающие в воздухе искры. Себастьян не охранник и не телохранитель, даже не наемник. Но габариты Мориарти – что одного, что другого – особенно, когда они находятся в непосредственной близости, сами орут погромче, чтобы разбудить инстинкты Морана, некогда доведшие его в армии до звания полковника. Улаживать. Улаживать дела. Иногда Себастьяну жизненно необходимо утрясти чьи-нибудь проблемы. Отстань, Моран, - говорит он себе. Поднимись по лестнице, иди в комнату и подрочи. Моран, Моран. Он шумно вздохнул, стоя на первых ступенях лестницы, чувствуя, как легкие недовольно тыкаются в ребра. Четыре глаза – если быть точным, три с половиной – сверлят его спину в ожидании: то ли чтобы он ушел и не мешал им, то ли чтобы внес свой вклад. Моран к этому моменту пока еще не разгадал, почему Джиму так важно знать его мнение по любому поводу. Если только он может дотянуться до полковника, то полковнику приходится открывать рот и сочинять что-нибудь. Как в школе, ей-богу, только чтобы его удовлетворить. Себастьян спустился и прошел к столу, по запаху находя чайник, щелчком зажигая лампочку, ввинченную в шкафчик, и наливая себе в чашку зеленоватый чай. Крошечные чаинки, разорванные на ошметки силой стремительно льющегося кипятка, понеслись по чашке в водовороте. - Ну и что у вас? Джим и Ричи ответили одновременно, Джим – сказал что-то, похожее на «большой прорыв», а Ричи – простонал. В тембре его голоса что-то странное, изменилось. Может быть, это от боли. Потом послышалось шипение, перерастающее в тираду шепотом. Себастьян обернулся и увидел, что звуки издает Ричард. - Ему надо бы обработать лицо и приложить мясо к запястью, - заметил Моран. - Я здесь, - рявкнул Ричи. Его голос действительно изменился, и это внезапно осадило Морана. Если закрыть глаза, то его новый голос звучит абсолютно как… Джим. - Не говори обо мне так, будто меня здесь нет. С этим он отвернулся и снова задрал голову на брата. Джим наполовину скрыт тенью, потому что во всей огромной комнате горит только пара торшеров вдоль стены. Но даже так видно, что он доволен: цепко всматривается в Себастьяна, будто наблюдает за его реакцией. А тот не скупится. Ричи, который за все полгода, что он его знает, ни разу не повысил на него голоса и даже не посмел поднять глаз напрямую, только что гаркнул на него как на собаку. И дело даже не в этом голом факте, а в интонации. Требовательная и финальная, как у Джима. Вместе с чаем в Морана проникло фундаментальное понимание, что они близнецы. Впервые за все это время он отчетливо осознал, что этих двоих связывает. - Ты нашего полковника ввел в небольшой ступор, - констатировал Джим, насладившись окаменевшей физиономией Морана и снова переводя глаза на брата. Будто игнорировал откровенное выражение боли в подергивающихся самовольно коленях и покачивающемся корпусе. Будто Ричи – муха, приколотая к стеклышку, предсмертно дрожащая. Эта откровенная жестокость, сочащаяся из Джима, заставила Себастьяна отставить чашку и потянуться рукой к холодильнику. Он выудил с полки удачно подготовленное для разделки мясо. Голой рукой снял его с блюда и направился к Мориарти. Джим продолжил: - Ему даже остроумие немного отбило. Ричард просто зашипел в ответ. В других обстоятельствах Моран бы с удовольствием позлорадствовал про себя, может быть, даже оскалился бы и просто наблюдал за тем, как Ричи мучается от боли. Он не хороший человек. Хороший человек бы не оказался в том месте, где оказался Себастьян. Это его гибкое понимание морали, бюрократическое толкование принципиальности, бесстрастный взгляд на чувственность привели его сюда. Так что в других обстоятельствах у него бы ничего даже не дрогнуло при виде избитого Ричарда. Но что-то неуловимо изменилось в этом человеке, и Моран, как загипнотизированный, подошел к нему и уложил на распухшее запястье мясо. То шлепнулось с глухим причмокиванием, Ричи выпустил воздух сквозь зубы, прихватывая его здоровой рукой. - Там еще есть? Надо ему все лицо залепить, - посоветовал Джим с нескрываемой поддевкой в голосе. Ричард уничтожающе взглянул на брата снизу вверх, и это снова поразило Себастьяна до глубины души. Внезапно он понял, что его обманули. Так просто. Ричи не существовало. Не могло существовать, такого засранца не могло существовать в природе. Никогда. Ричи был очередным проектом. Кто тогда этот человек, сидящий перед ним? - Так кто тебя отделал? Ричард досадливо щелкнул челюстью, как кот, и отвернулся. Один его оставшийся нормальным глаз уперся в ковролин таким знакомым разочарованным взглядом. Джим закинул голову, хохоча. - Ричи перестарался. Вечно так стремится мне угодить, что переигрывает. Ты же помнишь его спектакли. Эта лицевая мимика… - Он прикидывался, - понял Моран, - прикидывался… сколько? Шесть месяцев? Джим кивнул. Это игра теней, или его лицо на мгновение отразило гордость? - Для кого? - Для меня. Тебя. Парня из кофейни, с которым он флиртует. Трудяг, которые снимают каждое его движение, когда мы в этой квартире. Ричи приманивал очень… - Джим скривил губы, пожав сначала левым плечом, а потом правым. Он всегда запинался на характеристике клиентов или своих неугодных соперниках. У него язык не поворачивался назвать кого-то «важным», «интересным» или пошлым «жирным» и «большим». Моран кивнул, показывая, что понял. Очередной трюк. Он вспомнил первую встречу с Ричардом: глаза брюнета катались между веками как сумасшедшие шары, выдавая его развязность. Как он присмирел, увидев Себастьяна. Лишь на секунду – от неожиданности – это было во взгляде. Он сделал то, что делали все слабоватые люди, готовые подчиняться, при виде Морана – усек. Только Джим так никогда и не одарил его подобным взглядом. И потом Ричи был «собой». Только вел себя прилично в присутствии полковника – чувствовал, что бесит. Но этот момент, который, Себ знал, что был не просто так, теперь обрел смысл. - Маленький секрет Ричи в том, что он не может держать себя в руках. Такой уж человек – всего помногу, - вздохнул Джим. Он присел на диван рядом с братом, и теперь они вдвоем нахохлились перед Мораном как провинившиеся школьники. - Конечно, он не шлюха. Просто любит, когда его трахают. Ричард поглаживал большим пальцем блестящее мясо на запястье, мелко кивая на слова брата. Он выносил издевательство с таким достоинством, будто говорили не о нем. Кто действительно стал чувствовать себя неловко, так это Себастьян. Во-первых, он казался себе идиотом. Во-вторых, сознание, благодаря восхитительной привычке Джима говорить обо всем напрямую, сразу же графично нарисовало Ричарда, которого трахают. Мягкие открытые губы, тяжелые опущенные веки, узкая прогнутая спина. - А так как мы говорим о Ричарде, - продолжал Джим, с отчетливым весельем в голосе, - это значит, что он трахается постоянно. Не пойми меня неправильно, - мужчина все еще обращался к Себастьяну, хотя смотрел на близнеца, поучающе наклонившись к нему, - он не какой-нибудь там мальчик на продажу. Ты видел его рисунки? Широко раскрытые глаза, блестящие в благоприятном сумраке, взмыли Морану на лицо. Его будто коснулась влажная ладонь, и он моргнул. - Огромные бутоны пестрых цветов, раскрытые, мокрые, объемные, впитывающие в себя... свет. - Джим нетерпеливо сглотнул, и его челюсть заходила, четко проговаривая каждое слово, - Вот такой он. Это совпадение. Он мог бы с такой же страстью любить машины или убийства. Дельфинов. Яблоки. Мытье окон. Писателей американского постмодернизма. Но вышло так, что он любит секс. А секс всегда влечет за собой грязные разборки, разбитые лица и кубаметры крови. Но главное – он справился. Ричард недовольно скривил губы, отдавая всего себя расковыриванию куска мяса на руке. - Теперь дело за тобой. - Что, ты хочешь, чтобы я грохнул парня, которого ты приманивал своим братом полгода? – догадался Себастьян. - Ему так или иначе надо грохнуться. Увидев, что Себастьян уже открывает рот, чтобы возразить, он быстро добавил: - Пожалуйста, - и вытянул шею, выставляя лицо в косой луч света. Сейчас он тоже переигрывал – точно как Ричард часто переигрывал на сцене. Но Себастьян все равно сдался, глядя на то, как Ричи выдыхает и распрямляется, а потом откидывается на мягкую спинку дивана, скучающим взглядом прохаживаясь по комнате. Его еще ни разу не просили сделать что-то для этого человека. В тот период, когда он был невыносим. Потому что он, на самом деле, того не стоил. НО раз Джим просит сейчас, значит, речь идет совсем о другом Ричарде. Моран постучал зубами, с любопытством разглядывая близнецов. - Познакомишь нас, когда у него снова появится лицо? На этот раз Ричард не стал возражать, хотя ощутимо дернулся от недовольства. Что это, комплекс незначительности? То, как Джим поднял руку, заводя ее на плечо брата, не похоже было на пренебрежительность. Впрочем, верь им теперь. - Зачем ждать? Знакомься сейчас. Словно свою маленькую музу с размазанными по милому обиженному личику помадой и слезами, он медленно поцеловал Ричи в вихрастый висок. Тот поднял глаза, впервые пристально глядя на Себастьяна, и в этом взгляде была вся палитра эмоций Мориарти. Испытание. Вопрос. Интерес. Вызов. Кто был этот человек, Моран не знал, но против воли ухмыльнулся ему в ответ и кивнул.