Encore mormor

претензия на ужосы, история скатана с одной страшилки из интернета

- Как насчет съездить за город? Бросить дела и запереть квартиру, сесть в машину и уехать в Чичестер буквально на два дня. Чуть переехав городок, можно оказаться у кромки хвойного леса. Иногда хочется зелени и запаха хвои. Особой тишины, в которую гармонично вплетаются звуки природы. Уханье – совсем не страшное – шелест, далекое подвывание, стрекот сверчков… нет, там не только хвоя, на запад по краю растут кустарники и даже несколько дубов. Там есть поляна, похожая на съемочную площадку какого-нибудь «Спайдервика». Желуди валяются на земле, листья тут и там, иногда ягоды скатываются с горки. - Это совсем ненадолго. На пару дней. Пара дней – так пара дней, Себастьян не против. Он человек не торопливый и уж тем более не суетливый. К тому же у Джима бывают странные приступы пустоты, когда он сидит на кухне и внезапно начинает хватать ртом воздух. Как будто он спотыкается и встает ногой в яму. Эти периоды гадкие и всегда внезапные, и эту пустоту Мориарти пытается заполнять Себастьяном, запихивает его в себя, скручивая, не замечая, что ломает ему все кости, пытаясь утрамбовать. Он становится черной дырой, а от Морана остается все меньше и меньше. Так что если Джим говорит, что хочет уехать на пару дней, в этом нет ничего криминального. Одно из преимуществ неограниченного бюджета – недвижимость. Даже если ты не помнишь об этом, у тебя есть дом в пригороде Чичестера – дом в хорошей области, вдали от деревень и назойливых светящихся огней поселений. Скажем, у тебя произошел очередной срыв или ты пережил инсульт – можно бросить все и уехать на пару дней из города. Туда, в махровую зелень. Туда, в приятно пропитавшиеся древесным запахом проветренные комнаты. Туда, на берег недвижимого озера, где только раз в сутки косяк мелкой рыбы совершает торжественный круг, высовывая носы из воды и хлеща хвостами по идеальной поверхности. Спокойствие и уединение. Прямо за домом начинается густой лес – настолько плотный, что казалось, в него даже и не зайти. Ближайшие хвойные – как раз то, что нужно для такого упадочного настроения – стоят совсем рядом друг с другом, словно стремясь врастись стволами и стать одной огромной елью. Дорога заняла весь день, потому что Джим возник со спонтанным предложением уже после полудня. А там – бесконечные пробки среди утыканных иглами-домами улиц, дорожный дым и нескончаемый шум города. Пока они выбирались из черты Лондона, на Джима уже накатила было очередная волна гнева – но обошлось. Он просто молча глазел в окно, с жертвенным удовольствием наблюдая будто со стороны, как этот гул, эта невыносимая суета вечно несущихся куда-то обрубков проникает ему под черепную кладку и медленно выедает мозг. Бывают такие дни, когда ты просто сидишь на кухне, и внезапно на тебя нападает паника в связи с тем, что грудь проваливается вовнутрь. Страшно не то, что эти фантомные ощущения составляют слишком уж ощутимую боль, а то, что не чувствуешь, где бьется сердце и есть ли оно вообще. Джим не хотел знать, если у него нет сердца, а кровь гоняет маленький пластиковый приборчик под ребрами. Пусть все остается как есть. Себастьян курил в окно, усугубляя ситуацию и общую задымленность улицы. Он никогда особо не задумывался о том, какой вклад делает в демографическое и социальное положение своей страны. Начнем с того, что он убивает людей, порой вполне изощренными способами – более того, он принуждает окружающих к пассивному курению, что, при злоупотреблении такая же русская рулетка как секс с первой попавшейся шлюхой без презерватива. Наконец, очередь впереди слегка тронулась, разом погаснув, а потом вновь всполыхнув гильдией красных фар. Напоминает стаю дикарей, качающих в руках свои кровавые факелы, по дороге к церкви, которую они собираются сжечь – ну или в лес, где они будут поклоняться какому-нибудь Дагону. Стоп. Дагон – это морской бог… Надо сказать, когда город остался позади, нервное напряжение растворилось само собой, запертое в нечетко обрисованных границах каменной, пышущей нездоровой энергией клетке на уровне износа. Себастьян в свою очередь выкинул сигарету в окно, опуская его пониже и вместо словесного осведомления коротко оглядывая Джима. Не ежится – значит, пока живой. Джим – мальчик с глазами-бабочками. Не смотрит, а поглощает. Пролетающие за окном деревья, лужицы, домики, целые деревья – одним махом, сканируя и запоминая, вырисовывая в голове карту местности. Когда он едет в машине и смотрит в окно, он так наблюдает за мелькающей зеленью, что кажется, от них не остается ничего: только выжженная земля. Все живое, цветущее Джим забирает с собой. Карта им не понадобилась: она вся была у Джима в голове, и он мог нарисовать ее пальцем на стекле или просто послужить живым навигатором. Дело было в том, что дом стоял в глуши и нигде не был отмечен, поэтому пока что их седан мчался прямиком в условность всем условностям, на окраину небольшого муниципального плевка Эстбери, куда-то между мысом Слепого и маленькой деревней без названия. Ближе к вечеру они нырнули в махровую тишину пригорода Чичестера, наблюдая перманентную иголочность пейзажа, проносящегося за окном. Дом был больше похож на гнездо. Двухъярусный и укомплектованный, какой-то надежный и гостеприимный с виду – и совсем не крикливый. Любовь к дорогим шмоткам Джиму можно было простить, потому что когда речь заходила об остальном, он становился беспримерно рациональным. Себастьян явно положил глаз на озеро, лежащее через дорогу и проглядываемое от дома и, не слишком долго повозившись с вещами – даже скорее для вида – разделся и пошел пробовать воду. Джим последовал за ним, оставив распахнутую дверь, чтобы воздух забрался вовнутрь. Лес обхватывал дом кольцом, разрывающимся как раз там, где от дороги ответвлялась довольно узкая тропа. Себастьян плыл по озеру, со своей белой спиной и рассекающими воду плечами, широко загребая прозрачную воду и от души разминая мышцы. Холод бодрил его. Дно казалось темным и недосягаемым, будто он плыл по краешку целой бесконечности, а земля уходила вниз, вниз, глубже, чем можно себе представить. Если дна не было, может быть, он плыл по самому нижнему уровню неба, изредка выныривая, чтоб глотнуть космоса. С берега за ним наблюдать было немного одиноко. Джим не чувствовал холода – только цепко держался за него взглядом, потому что, когда рухнули сумерки, что-то стало сосать под ложечкой, потягивать между ребрами – еще хуже, чем дома. Иногда ему было плохо, если они уезжали из города или страны, как если бы он был пришит стебельками к одной квартире, и те отрывались, когда он уходил. Отрывался тоже – и из него все вываливалось как из роженицы. Но это новое чувство было другим, по надрыву и вкусу свежим, то, которое нечасто его беспокоило: было похоже на интуицию. Что-то болезненно и нудно тянуло его к дому, оставшемуся за спиной, в окружении темных деревьев. Джим был ирландцем. Он не боялся темноты так, как ее боятся другие люди. Ирландцы относятся к потустороннему как к совершенно обыкновенным вещам, как вы можете относиться к смене цветов светофора или светлячкам в кустах. Ирландцам все одно – светлячки ли это меж ветвей, или чьи-то светящиеся глаза. Он смотрел на белое тело Себастьяна, то поднимающееся из воды, то пропадающее в черной жадной полости озера, а тот, разворачиваясь и выныривая, смотрел на Джима – белую фигуру на берегу. Даже не оделся, оставаясь в белой футболке, сияющий как снежинка на фоне тускнеющей природы, словно маяк. В какой-то момент небо совсем потемнело, и Себастьян плыл к земле, ориентируясь только по Джиму. Так часто с ним бывало. Он молча вышел из воды, и вдвоем они двинулись к дому. У Джима на предплечьях плясали мурашки, а от Себастьяна зато шел самый настоящий пар. Дом, пропитавшийся пустотой за много месяцев, казалось бы, не сразу их заметил, а заметив, не сразу признал. Двери открывались нехотя, приходилось сильно тянуть на себя, чтобы вырвать из косяков. Стены глухо отзывались на постукивания, будто сонные, пол не отдавал вообще никаких звуков, стулья не хотели вылезать из-под стола, и когда их тянули за спинки, упирались в пол, скребя ножками. Тени залегли между комнат и в коридорах, подпитываемые сумерками, как трупы людей, приклеившиеся к доскам. - Чей дом? – спросил Себастьян. Его ладонь лежала на запечатанной банке варенья, в пальцах еле дышала сигарета. Дом жмурился, грузно выдыхая от света в кухне, который они зажгли, и тени недоверчиво ютились в гостиной, выглядывая на двоих, усевшихся за стол. Они свои, - думали тени, - только что телесные. - Я его купил у старой женщины. Ничего интересного, чинная жизнь обычной семейки. Ирландцы. - Ирландцы уже покупают дома в Англии? Джим одарил Морана саркастичным вялым взглядом. - Успокойся, - пробормотал он, гипнотизируя глазами варенье. Себастьян ухмыльнулся. После большого заплыва ему в плечи пошло тепло, а в голове прояснилось, и день с его дымным городом и странным, почти растворившимся в приведение Джимом остался где-то далеко-далеко. Ему дом казался уютным, и его чутье, направленное, может, немного на другие опасности, ничто не беспокоило. Он отвернул крышку, подталкивая банку к Джиму. - Здесь очень тихо, - заметил Себастьян, - я сто лет не был за городом. Он попытался вспомнить последний раз, когда выезжал куда-нибудь вот так, на выходные, без мыслей о работе, и на природу ради наслаждения природой. Наверно, это было лет десять назад, когда ему было чуть за двадцать. С друзьями. Тогда у него была девушка, с которой, как он думал, он проведет всю жизнь. Напротив него за столом Джим поглощал варенье чайной ложкой, очевидно, тоже прислушиваясь к тишине. - Насколько мне известно, в этом лесу даже никто не водится. - Не может быть, - решительно качнул головой Себастьян. - Нет птиц. - Ты бредишь. В лесу не может не быть птиц. Джим поднял на него свои черные серьезные глаза. Они вышли из дома и, обойдя его кругом, встали у самой кромки леса. Себастьян напряженно прислушивался, прикрыв глаза, мысленно отправляясь бегом на четырех лапах в самую глушь. Он бежал по сухим веткам, по мху, мягко ступая и проваливаясь в водяные ловушки, по твердой прогретой земле, отирался боками о шелушащиеся стволы. Его неуютно пожирала плотная тишина, потому что вокруг не было ни звука, и это действительно было странно. Он распахнул глаза, и на секунду ему показалось, что он повернет голову – и Джима рядом не окажется. И не будет вообще ничего. Но он был здесь. Стоял расслабленно, глядя куда-то вглубь деревьев и одновременно никуда, повесив плечи, словно уже спал на ходу. Словно его совсем это не удивляло. Ветер тихо полз по земле, шевеля какие-то опавшие листочки, а вдалеке слышался неясный плеск воды, да и только. Иногда верхушки бормотали что-то очень сонно, прямо как хорошо сколоченные доски в полу в доме. Моран обернулся на дом – самый обыкновенный, мать его, коттедж, коричневая массивная крыша, хороший белый фасад, прямоугольные формы, по виду надежный, теплый и летний. - Как это возможно? Джим пожал плечами. - И тебе не интересно? – удивился Себастьян, - ты же не можешь просто так оставить даже задержку автобуса, а сейчас ты передергиваешь плечами на полное отсутствие живности в лесу? - Ну нет, сверчки здесь водятся, - пояснил Мориарти, ковыряя ботинком землю, - они начинают трещать где-то с двух часов ночи. Жуки всякие, муравьи – насекомые, в общем. В озере есть рыба. Я проверял. Просто животных типа белок и оленей, медведей… тут их нет. И я не знаю, почему. Он вздохнул, подходя к Себастьяну на шаг и прижимаясь к нему. - Может быть, здесь водится чудовище, которое их всех сожрало, - прошептал Себастьян, заглядывая ему в лицо. Джим ярко ухмыльнулся, обнажая белые зубы с острыми клыками. Моран проверил машину и запер ее на ночь, а потом они погасили свет в кухне. Джим поплелся наверх, увлекая за собой обрадовавшиеся тени, которые поскакали вслед кроликами. Стены оказались довольно тонкими, и слышно было, как наверху Мориарти бродит по комнате, выдвигая и задвигая ящики, открывает шкаф, захлопывает его, потом заходит в ванную и включает воду. Себастьян почти на цыпочках обошел дом и не нашел в нем решительно ничего необычного; в темноте он шарил по комнатам своим кошачьим зрением, разглядывал причудливый узор ковра в гостиной, играющий загогулинами и кривыми линиями с почти ночной темнотой. После полуночи, когда Джим грохнул дверью ванной сверху, он запер входную дверь изнутри и выглянул в окно, что было рядом, на машину. Забрал одну из штор, как девушки заправляют волосы за ухо. Может быть, за исключением этой безжизненности, это место ему нравилось: здесь было спокойно, а это в последние годы самый главный критерий для умиротворения. Больше ничего не надо. Никакого этого городского выбешивающего шума, только тишина и плеск воды. Джим лежал в кровати, расправившийся, как птица, конечностями в разные стороны, и повернув голову к окну. Что было хорошо – он дышал полной грудью и не сбивался, спокойно, размеренно, и его запястья были расслаблены. В окне виднелся разрыв кольца и темное озеро, которое в ясные ночи, наверно, сияло словно монета. Но когда Себастьян лег, осталось только небо какого-то стального, непроницаемого, непонятного цвета. Уже взошла луна, и она должна была быть где-то там, за слоем туч, но он даже не знал, в какой стороне. Что Джим разглядывал в этом однотонном тумане? Окно было слегка приоткрыто, и до сверчков оставалось еще часа полтора. Себастьян стянул с себя штаны и футболку, все еще не сильно различая, находится ли он под водой или в нижнем слою неба. Посреди ночи заорала сигнализация. Она вперилась в мозг иглами, прорывая тишину, словно удар тока. Джим резко открыл глаза, а Моран натурально подскочил, сразу же слезая с кровати и оказываясь у окна. Со сна глаза были абсолютно слепы. Он двинулся к креслу в поисках джинсов, чтобы достать из кармана ключи, а когда этот дикий визг наконец стих, дом сам зазвенел от фантомной мозговой боли. - Что за херня, - Себастьян потер шею, распахивая окно настежь и высовываясь на улицу. Через минуту гул в голове прошел, и он услышал сверчков. - Послушай лес, - посоветовал Джим. - Заткнись. Но он прислушался. Только сверчки и монотонный звук озера. Вода никогда не бывает абсолютно бесшумной, у нее как будто есть душа и маленькие ручонки, которые постоянно что-то полощут, создавая этот плеск едва-едва достающий уши. Через полчаса сигнализация снова включилась. Он уже начал дремать. Прежде чем выключать ее, Моран внимательно всмотрелся вниз в черное пятно машины, стоящее на краю подъездной тропы. Ничего не увидел. Нажал на кнопку. Снова звенящая тишина. - Надо спуститься. - Не выходи из дома, - сказал Джим, - и засунься обратно в окно. Он не послушался, оставаясь там и поставив локти на подоконник. Воздух улегся на плечи и принялся ждать вместе с ним. Он чувствовал пристальный и спокойный взгляд Джима на пояснице. Минут через пятнадцать в глазах от напряжения пошли яркие цветные пятна, а тучи внезапно разошлись. Блеклый лунный свет откуда-то нехотя лег на землю, и Себастьян заметил что-то, тут же поднимая плечи. Рассмотреть что-то в этих смешанных тенях, играющих с воображением, было очень трудно, но ему показалось, что он все же уловил что-то. И как раз в тот момент, когда он почти уверился в том, что внизу что-то есть, машина снова разразилась криком о помощи. - Спустись вниз, глянь в окно, - сказал он, не повышая голоса и не поворачиваясь. Бог знает как, Джим его услышал и выбрался из кровати, пропадая в дверном проеме. Он шел тихо, как кошка. Моран продолжал смотреть вниз и увидел, в постоянно исчезающем свете луны, как нечто темное метнулось от машины к входной двери и замерло там. К скулам прилила кровь, Себастьян метнулся к сумке, выуживая из-под одежды пистолет, и вышел из комнаты по направлению к лестнице, чтобы остановить Джима, но почти споткнулся о него уже на четвертой ступеньке. Лестница вилась спиралью и почти сразу выходила в гостиную, второй этаж был приземистым, лестница позволяла почти с самого верха иметь обзор на входную дверь. Джим вжался в стену, убравшись в тень, и смотрел туда, в одно расшторенное окошко, которое оставил Себастьян, а снаружи на него смотрело чье-то треугольное темное лицо. Оно прижалось к стеклу и дышало так яростно, что то потело. Оно положило руки по обе стороны головы, всем нутром мечтая попасть внутрь, и его длинные заостренные пальцы, похожие на веточки, скребли окно с неприятным звуком. Его лицо рассмотреть было невозможно, оно было темным, - видно было лишь мутное пятно на стекле там, где у него, видимо, была пасть. Себастьян инстинктивно согнул колени, опускаясь на ступеньки рядом с Джимом, и тот оплел рукой его плечи. Пальцы так сильно вцепились в мышцу, что он от неожиданности накренился на бок. - Не шевелись, - прошептал Джим. Он и не собирался. Сверчки надрывались на улице, они стрекотали так близко и громко, словно налипли по стенам снаружи. А оно стояло за окном, вглядываясь в темноту, в надежде рассмотреть, так же как Себастьян минуту назад, шевеление в глубине дома, чтобы ринуться вовнутрь. Наконец, спустя пять минут, а то и больше, ему надоело, и оно резко отпрянуло от окна. Джим рядом почти не дышал, собранный в пружину. Его прохладная рука лежала на плече, и пальцы медленно приподнимались и опускались, будто он чего-то ждал. Когда фигура скрылась, он снова прошептал, еле слышно: «Не шевелись», и его рука напряглась, словно удерживая. Моран вынужден был повернуть к нему лицо, потому что немало удивился этому желанию защитить. Но он все равно не собирался никуда идти, по крайней мере сейчас – хороший охотник ведь знает, когда надо затаиться. В дверь ударили. Два раза – не так, как постучал бы человек. У человека условный рефлекс делать предложение законченным и давать конечностям долю своего автоматизма, поэтому мы стучим в дверь три раза. Бам, бам, бам, - мы будто говорим: я пришел, и я твой друг, открой мне. Оно ударило два раза, обрывочно, резко, будто даже не костяшками, а всем кулаком, потому что не знало никаких человеческих обычаев. Потом – еще два. Себастьян чувствовал, как у него в спине мышцы строятся друг за другом, вырастая чуть ли не в крылья, он даже слышал стон суставов, и собственное сердце, отзывающееся эхом на каждый бесцеремонный удар в дверь. Вместе с тем рядом креп и Джим, стремящийся пригвоздить его к месту. Моран положил пистолет на колено и медленно перезарядил, стараясь попасть в момент, когда на дверь обрушивался удар. Дверь заскакала от силы, с которой в нее долбили. Что бы это ни было – оно уже вклинивалось в нее плечом с разбегу, пытаясь снести с петель. Было как-то безумно сидеть и ждать, непривычно, но казалось, так надо. Пока что-то чужое, с чьей враждебностью они еще не сталкивались, пыталось вломиться в дом, все внутри казалось нереальным. Моран был спокоен: он просто ждал одного исхода или другого. Он считал удары; с каждым дом казался все менее неприступным. Он представлял, что будет, если это существо догадается сделать шаг в сторону и ломануться через окно. Или разбежится посильнее. Там, снаружи, оно скреблось, истерило, пытаясь выломать замок, прижималось к двери, издавая звуки, похожие на тяжелое похрюкивающее дыхание. Оно было в стрессе. И оно никак не могло преодолеть входную дверь, которую что-то, похожее на интуицию заставило Себастьяна запереть на ночь. А ведь он никогда не запирал двери. Только сейчас он понял: ему было это просто не нужно, и дома, в Лондоне, он захлопывал ее. Сегодня руки сделали это сами. Себастьян не моргал, глядя на дверь, очерченную дрожащими, еле светящимися лунными линиями, в интервалах между ударами сверчки стрекотали так громко, что закладывало уши, будто это были не сверчки, а гребаные цикады. Потом все прекратилось. Оно последний раз скребнулось в дверь, как-то печально, а потом все стихло. - Он ушел, - через минуту объявил Мориарти. Его рука расслабилась и скатилась с плеча, и там, где лежали его пальцы, запульсировало от боли. Моран помотал головой, непонимающе сводя брови. Почему оно не обошло дом и не прыгнуло в окно? Он бы так и сделал. Он опустил голову, напряженно вслушиваясь. - Хорошо, что ты не ломанулся на него, - тихо добавил Джим, - по-моему, он был огромный. - Кто – он? – раздраженно прошипел Себастьян. Джим пожал плечами, ползая по его лицу своим философски настроенным ирландским взглядом. - Наш гость. - Твою мать, - в сердцах выдавил Моран. Адреналин начал выходить из него волнами, заставляя содрогаться плечи и ныть колени. Джим зябко поежился, снова навостряя уши и усаживаясь поудобнее. Себастьян шумно выдохнул, потирая лицо ладонью. Луна висела за окном, прямо над озером. Потихоньку наступило утро. Сначала – неприятный, серый, сырой свет, как мокрая тряпка на лицо, самый страшный момент между ночью и утром, когда в появляющейся снова траве можно найти чьи-нибудь останки тела, или обнаружить фигуру в углу гостиной, которая до сих пор пряталась в тени. Джим дремал, уткнувшись лицом в стык стен, словно отворачиваясь от дома, не желая смотреть на то, что двигается на него. Себастьян не сводил глаз с окна, ненавидя темные деревья, постепенно появляющиеся одно за другим, ненавидя собственную машину, весь этот дом, все это озеро и собственную ноющую от боли шею. Когда, наконец, солнце встало, и первые лучи ударили по земле, он поднялся, спустился с лестницы и открыл дверь. По ту сторону она была вся изрыта глубокими шрамами от длинных когтей. Словно огромный кот поточился об нее. Машина стояла поодаль на вид в полном порядке, и колеса были целые. Озеро и лес были на месте, окно на втором этаже – распахнуто, как он его и оставил. Джим на лестнице проснулся, встрепанный как птенец, и повертел головой, тихо снимаясь с места и прошаркивая на кухню. Они молча обменялись взглядами, Себастьян оттолкнул дверь, впуская утро в потрепанный перепуганный дом. За завтраком Джим улыбался. Он смотрел на свет, проходящий сквозь банку из-под варенья и крошечные красные зернышки, налипшие на ее стенки. - Не хочешь убраться отсюда? – наконец предложил Себастьян. Меньше чем через двадцать минут они покинули дом. Через час погода начала портиться. Небо заволокло непонятными ватными обрывками облаков, но воздух не стал холоднее: наоборот, он сгустился, стал душным, предвещая дождь. Джим последние минуты дышал полной грудью, высунув локоть в окно. У него в глазах ясно стояла картина вчерашнего вечера, когда он смотрел на Себастьяна в озере. Как он то пропадает, то появляется в воде. А в ушах стоял грохот. Когда они доехали до первых поселений на окраине Чичестера, тут же встали в затор из полицейских машин, неуклюже столпившихся носом к носу на небольшом перекрестке. Здесь начались хорошие асфальтированные дороги, но тревога, бегущая по воздуху, на вкус была как первобытный страх в самой глубине леса. Люди были очень тихими. Себастьян сбавил скорость, выезжая на обочину, и машина нехотя, будто приподняв юбку, пошла в обход. Полицейский стоял спиной к ним и лицом к дому, где во дворе толпились тихие люди. Он обернулся, замахиваясь на них рукой. Себастьян понимающе кивнул. И остановил машину. - Пожалуйста, не останавливайтесь здесь, мистер, - попросил мужчина, подходя к ним и заглядывая в салон. У него было вытянутое, бледное лицо, и эта бескровность явно не была его постоянным качеством. Джим посмотрел на него своим веселым отстраненным взглядом. - Что случилось? - Вы с какой стороны едете? – вдруг сообразил полицейский. - От мыса Слепого. - Видели что-нибудь? Себастьян изобразил вежливое удивление и, подумав, неэнергично помотал головой. - Что ж, проезжайте, пожалуйста… Полицейский смотрел таким взглядом, который легко распознают те и эти по обе стороны закона, поэтому Моран больше не донимал его вопросами, а просто кивнул и нажал на газ. Они выехали на широкую дорогу шоссе, и первые капли забарабанили по капоту. Джим поднял свое окно и поежил плечами – на этот раз уютно и довольно. Он выглядел отдохнувшим и умиротворенным, будто понабрался этого покоя в домике у озера и готов был отвезти все это в шумный, надоевший Лондон.