Encore mormor

Шерлок приподнялся на хрустящих запястьях и сел, твердая рука Джона вцепилась в его плечо, будто доктор пытался продавить палец прямиком ему в кость и отломить ее. Он не чувствовал кончики пальцев — ни на руках, ни на ногах. Глаза привыкли к освещению, и он прикрыл их, давая и голове адаптироваться. Двадцать первый век, девятнадцатый, где он был — не совсем ясно, последние капли нарратива утекали от него словно через дырочки, проделанные пулями, что Мэри выпустила из пистолета. Нет, стоп, это было давно — так давно, что на том месте у него уже остался лишь небольшой шрам. Шерлок опустил руку и ощупал себя, проверяя, посмотрел на кончики пальцев и поднес их к высунутому языку. Сухие. Кто-то настойчиво твердил его имя, а он злился, злился на усиливающийся хор их надоедливых голосов, которые, как канаты, привязанные к его лодыжкам, вытягивали его из размышлений… подобное неприятное чувство возникает, когда уже почти уснул — крепким, сладким, умиротворяющим сном — и какой-нибудь звук вдруг сбивает с тебя эту пелену, выдергивая, не давая полностью погрузиться. Он хватался руками за камин, глядя на то, как рукава пальто ползут вверх, оголяя длинные, белые руки-змеи, и спрашивал себя, его ли это руки, — или того, другого… дьявола? — Шерлок! Он готов был порвать их зубами. Какие назойливые, настойчивые, бестактные существа. Включая Майкрофта. Он-то. Подделка под Холмса. Постоянно вертящийся, как куколка, прикрученная к юле, болванчик. Подступающая старость делала его сентиментальным. Шерлок испытал укол презрения, когда первым, что он четко увидел, были морщины у брата под глазами. Его лысеющая голова, линия волос, стремящаяся прочь от бровей. Обвисающие щеки, блестящие в лампах самолета, — всегда гладко выбритый и намазюканный сурикат. Как низко чувствуешь себя, наблюдая стареющее сердоболие, эту тень во взгляде, которую, они думают, никто не замечает. Они постыдно прячут ее, как только ловят на себе чьи-то глаза. Его брат. — Успокойся, Майкрофт, это всего лишь передоз, — знающе пробормотал Джон, засовывая ему теплый палец за шиворот. Шерлок дернулся как ящерица и замер. Мэри была единственной, кто хоть что-то смыслил во всем этом. Она стояла на почтенном расстоянии, изучая его своей парой умных глаз. — Где список? — потребовал брат. Шерлок хмыкнул, чувствуя комок в горле, и начал покашливать. Вязкая мокрота пошла куда-то вглубь. Из горла вырвалось бульканье. Джон инстинктивно отступил, чтобы дать ему стошниться, но ничего не произошло. — Мориарти… — прохрипел Шерлок. — Он на всех экранах, — подхватила Мэри. — Как это возможно? Как? Шерлок. Джон как будто бы укоряюще глянул на нее. Майкрофт распрямился и наконец сподобился принять свое обычное обличье. — Это невозможно, — подтвердил Шерлок. Он упал обратно на спинку кресла. Перед ним стояли трое людей в степени крайней ошарашенности. Мир раскололся, и две половины попрыгали прочь друг от друга. Он побывал на самой глубине своего сознания и не решил эту загадку. Он чувствовал себя просто, по-человечески. Паршиво. Настолько — что сказал это вслух. — Как же мне паршиво. Брови Майкрофта поползли вверх от удивления. Джон снова подступил к нему, пытаясь расстегнуть ему пальто. Он отмахнулся. — Да не в этом смысле, — его голос твердел, — я не понимаю. Не понимаю, как он это сделал. Он выстрелил себе в голову. Я видел его тело. Движение собственных глазных яблок причиняло боль, но он механически вертел ими, собирая детали по самолету. Его мозг работал. Он работал на полную мощь, без осечек. Все было в порядке, и с ним, и с его рассудком. Только одна деталь никак не хотела вставать на место, мучила его, вводила в состояние паники. — Он мертв. Мориарти был мертв. Он не может вернуться. Джеймс Мориарти мертв. Он повторял это про себя, пока машина тихо ехала по аэродрому. Зеленая полоска газона ползла как информационная линия в низу экрана. Джон скукожился как ежик, опустив подбородок к груди, и тоже думал. Мэри не вылезала из телефона, а Майкрофт — с него. Все службы Англии были подняты на ноги. Все, кто играл в гольф, бросили клюшки и переобулись. Все, кто сидел в пабе, наслаждаясь пивом после работы, оставили недопитые стаканы на столах. Все, кто шли домой, развернулись и побежали обратно. В Лондоне их встретил Лестрейд, растрепанный и с глазами такими огромными, будто кто-то сильно надавил ему на череп обеими руками. Миссис Хадсон лежала на кресле у себя в комнате, охая так страшно, что Джон чуть не подумал было, что у нее приступ. Пылесос, которым она проходила ковер, все еще громко шумел посреди комнаты. Молли Хупер обрывала провод, и ее тонкий, как проволока голос, дрожащий от волнения, вонзался в череп иглой. Все, все были подняты на уши. Это шутка, да? спрашивали у него. Конечно, отвечал он упрямо. Сварливо. Убеждая себя. Это спектакль. Кто-то обзавелся личиной Мориарти, кто-то, кто, очевидно, был в сговоре с ним еще до его смерти, и теперь наводит шорох. Вопрос только в том, почему именно сейчас. Чтобы не дать ему улететь? В минуту покоя, когда он наконец перестал бегать по комнате и выгнал всех, кроме Ватсона, из дома, Шерлок посмотрел на друга, распластавшегося, почти как хозяйка, в кресле, словно ноги у него отказали. Снова начнет хромать, — промелькнуло у него в голове. На лице Джона было написано страдание, будто он состарился на десять лет. Ну-ну, что же так убиваться из-за какого-то шута, имитирующего старого доброго паука? — Джон, он мертв, — тихо напомнил Холмс. Джон поднял на него глаза. — Тебе надо в больницу, — напомнил он безо всякой надежды. — Он пустил пулю себе в рот. После такого выживает лишь один-два процента людей, а он упал, и часть его мозга вытекла на крышу. Я видел это. Я еще несколько минут находился с ним там. Я проверял его пульс. — Ты меня или себя пытаешься уверить? — Кто-то просто притворяется им, чтобы вывести меня из равновесия. — Что ж, у них это получается. После паузы Джон открыл рот, а потом закрыл его. Посмотрел в напряженную спину в пиджаке. Подумал. — А что если… — М? — Шерлок повернулся к нему, внимательно слушая. Джон прочистил горло. — Ну, Ричард Брук все же был настоящим? И это… не Мориарти вернулся? Или не Мориарти умирал? Шерлок отмахнулся от этой идеи. — Конечно же, все сведения о Бруке были сфабрикованы. Когда мы с Майкрофтом кормили ему информацию о моей жизни, мы наблюдали, как он создает этот образ. Само имя Ричард Брук — сфабриковано. — А если… он выжил без пульса? Эта догадка удостоилась улыбки. — Все время на крыше был актер в маске? — Чепуха. — У него есть брат-близнец, но это не Ричард Брук? — Нонсенс. Мориарти был единственным ребенком. Мы знаем о его семье. — Что, если он заключил сделку с дьяволом? Холмс склонил голову, глядя на друга. — Джон, ты в порядке? Доктор смущенно сглотнул. — Ну… я рассматриваю все варианты. — Это не вариант. Это очумелые фантазии. Ватсон выпятил нижнюю челюсть, не обиженный, но озадаченный. Шерлок сложил ладони домиком и подпер подбородок. Он никому не говорил этого — но этот жест придавал ему сил. С самого детства у него была эта привычка поддерживать собственную голову, чтобы не упала и не укатилась. Некоторые дети заворачиваются в одеяла или прячутся в угол, а он прятался в свой домик, поддерживая подбородок. Он взглянул на каминную полку и преодолел желание подойти и проверить, остались ли на слое пыли следы от его пальцев. Прочь. Он был здесь очень давно, а не сейчас — не в девятнадцатом веке. Реальность и его вымысел уже начали перемежаться меж собой. — Ты точно уверен, — слабо подытожил Джон. — Абсолютно. Люди не восстают из мертвых, мой друг. Религия, чудо, мистика, магия — выдумка людей, пытающихся эскапировать, зацепиться за обещания, чтобы не думать о том, что они исчезнут, не оставив после себя следа. Мы живем всего лишь раз, а затем умираем — единожды. Как ни больно признавать эту реальность, пуля, выпущенная в череп, разрывает его навсегда, и никакие силы ненависти, любви или надежды не смогут его обратно зашить. Люди. Не. Восстают. Из мертвых. Джон со свистом вздохнул и тяжело поднялся на ноги. — Что ж. С чего тогда начинаем? Холмс почувствовал, как уголок его губ тянется вверх. Была среда. Он зашел в дом Мориарти, как всегда не трогая двери, и прошелся по тихим комнатам. Какая благодать — слушать их плюшевую тишину, когда этот неуемный не кричит. Он прошел на кухню, огибая высокий фикус, к белым столам, и поднял римские занавески, оголяя улицу. Он все еще не мог привыкнуть к тому, как близко она была отсюда. Открываешь створки, прыгаешь — и уже через три этажа ты внизу. Он прошел к столешнице, думая о своей мучительной работе. Честное слово, он бы предпочел нечто более разнообразное, нечто не настолько скучное. Если бы он знал — никогда бы не связался с этим ирландцем, просто не явился бы. Он погладил ладонью кофемашину, глядя на свою большую белую ладонь. Сжал кулак, глядя на сильные длинные пальцы. Пальцы, которым бы переламывать шеи, выворачивать бы суставы. Которым выдирать бы волосы со скальпом, — держать скипетр, в конце концов. Но сейчас его длинный указательный палец просто нажал на кнопку. Машинка загудела, слегка вибрируя, перемалывая зерна. Он открыл полку и пошарил там в поисках чашки. Ему нравилась большая белая, с золотой каемкой. Довольно вместительная — обычно приходилось нажимать кнопку два раза, чтобы заполнить черной жидкостью ее до краев. Он пил только черный кофе. Он поставил чашку на сетку под сосцами, из которых уже некрасиво капала горячая вода. Надо выкинуть эту рухлядь и купить новую. Он поймал себя на этой мысли. Уже думает о том, как бы устроить все получше дома у этого засранца? Прекрати. Пока машина варила ему кофе, он слушал зерна, присев у стола. Его лицо оказалось как раз на линии с зеркальным корпусом волшебной кофеварки. Он смотрел на свой рыжий лоб и в льдистые голубые глаза, наполненные звериной злобой. Пальто Шерлока Холмса летело за ним, не поспевая за его быстро отмеряющими дорогу ногами, а сзади, подпрыгивая, семенил доктор Ватсон. Картинка, да и только. Даже самое черствое сердце не устояло бы перед этой классической зарисовкой. Эти двое уже сильно полюбились Лондону — стремительный, холодный и точный сыщик и его суетливый помощник, этакий черт из табакерки, с быстрым, как оса, правым хуком. Люди отпрыгивали в сторону, едко цокая или в открытую ругаясь. Это вам не сонный Дублин, где самые агрессивные двуногие — это чайки. Однажды чайка чуть не оттяпала ему целый палец, — думал Шерлок на ходу. Вот смех-то был. Ему было лет девять. — Скорее, Джон, — кликнул он, слишком уж по-ораторски, пытаясь вдохновить доктора. Тот выругался прямо как один из прохожих, которых Шерлок ненароком толкнул плечом. — Мы действительно опаздываем? — сварливо отозвался тот. — Я же сказал: магазин закрывается в четыре пополудни, ты не слушал? — Да слушал я тебя, слушал, — гавкнуло сзади. Шерлок разбрасывал извинения направо и налево как пенни, а Джон собирал после него компост ругани, будто пропущенный через фильтр потревоженности. Наконец, они достигли угла нужной улицы и могли немного притормозить. Джон давненько так не бегал и рефлекторно взялся за животик, проверяя, все ли на месте. И впрямь, с возрастом он все больше становился похожим на хоббита. Если бы хоббиты были ворчливыми. — Еще два дома, и мы на месте, — с улыбкой доложил Шерлок, — вот увидишь. Заполучить его записи не составило паршивке никакого труда, ей только надо было… — он схватил ртом воздух, чтобы отдышаться, — ух! Впрочем, для сенатора это, должно быть, опасная кампания… Конечно, все было именно так. Как обычно, во всем был замешан Майкрофт. Порой это его обижало — даже в их игру с Мориарти он умудрился влезть в самом начале. У Шерлока были поклонники в правительстве, и кому-то очень не понравилось, что его отсылают на самоубийственную миссию. Потерять лучшего сыщика страны! А то и мира… из-за того, что он пустил пулю в паразита, в склизкого негодяя, на пороге его дома? Репутация бизнесмена ничего не значила по сравнению с властью политика. На стороне медийной личности, конечно, были все СМИ — пятая власть, народ, и так далее, и тому подобное, и что ж… и СМИ ведь тоже кто-то управляет. Поздно его братец понял, что Шерлок скорее заколотил крышку ящика Пандоры наглухо, и выбросил ее на дно океана, чем выпустил пчел из улья. Майкрофт совершил ошибку. Подумать только — два дня назад Шерлока трясло от недоумения, от негодования, его мир вот-вот должен был обрушиться. Он, можно сказать, был на грани срыва, в первый раз в своей жизни — на пороге поражения… а уже сегодня все обернулось в чудесный подарок, повязанный лентой. Осталось только выяснить, кто был его амбивалентным благодетелем, братавшимся с самым опасным преступником века, и одновременно вершащим его скромную судьбу. Это мог быть не кто иной, как… Шерлок толкнул дверь магазина, по привычке прижимая ладонь к стеклу. Его бесплатный автограф на память. Он придержал дверь Джону, чтобы тот зашел следом. Белый шум окутал его сознание. — Шерлок, — просипел Джон у плеча почти как ребенок. Ему показалось, что он проваливается. Это был кошмар. Это все еще был его сон, он все еще в самолете в наркотическом забытьи. Это все не по-настоящему, как стены, увешанные картами и открытками, и клейкая лента для ловли мух за стойкой. Иногда он видел во сне эту фигуру во всем черном, черную как вытянутая чернильная капля, как ворон, приходящий через окно. Ему неловко было признаваться — Мориарти приходил к нему в кошмары вот таким: усмехающимся, посмеивающимся над ним, с глазами, кишащими крошечными жуками. Копошащийся… он был его роком, его врагом, его проколом. Мориарти повернулся к ним, будто бы и не видел, что они вошли, чтобы создать эффект беспечности. — А вот и они, — он улыбнулся пареньку за прилавком. Тот казался бледным как полотно от страха. Вся его кровь отлила в конечности — а может, Джеймс саданул его бритвой где-то под стойкой, и из артерии у него уже давно текла кровь. — Нет, — отрезал Шерлок. Мориарти почти по-доброму рассмеялся. — Ну, нет так нет. Он будто бы собрался уходить. В том же пальто, что он видел его в последний раз, и с теми же прилизанными волосами. Если он был жив все это время, без сомнения, он специально навел марафет, чтобы огорошить Холмса еще сильнее. — Ты мертв, — сказал квакающим голосом Джон. — О, да, — серьезно отозвался черный паук. — Но без меня здесь стало так уныло, что дьявол погнал меня обратно. Во что ты превратил город, Шерлок? Что же ты сделал с моими группировками? Все испортил, — он надул губы, обижаясь. Ребенок-ребенком, ей-богу. Все та же мерзкая манера дурачиться словно маленькому. Шерлок сделал шаг к нему, всего лишь шаг, — а дальше все было как в тумане. Кажется, они втроем сцепились в магазине, снося с мест стойки с магнитами. С Джима стянули пальто, и он, хохоча как демон, ускакал в одном пиджаке, припустил по улице так стремительно, что, когда Шерлок через мгновение последовал за ним, он его уже не увидел. Ему стало плохо. Ему стало душно. Он хотел грызть угол дома. Джон выскочил за ним с пальто Мориарти в руке. — Ты сказал! — воскликнул он возмущенно. — Я… — промолвил Шерлок. И замолчал. Полоса дома Джима тянулась почти на всю улицу. Ему нравилось отсутствие соседей. Окна были абсолютно герметичны, и улицы было не слышно. Гробовая тишина. Лишь его шаги, плеск воды, его собственный голос. Скукота — и одновременно спокойствие, уже три с лишним года. Наконец тишине пришел конец! Джим стоял посреди гостиной, развязывая на шее галстук, и вдруг посмотрел на наручные часы: а ведь сегодня опять среда. Забегавшись, да еще и от восторга, он совсем потерял счет дням. Бесспорно, это была самая веселая неделя за долгое время. Он прошел в кухню, где полковник сидел спиной к нему, уткнувшись в окно и глядя на улицу. Снаружи его видно не было. — Нравится вид? — спросил Джим, и тут же понял, что голос его подвел. Все среды он обычно выдерживал стоически. Тот обернулся не сразу, выдержав паузу, дав налюбоваться своим затылком. Такой же затылок был у Джима когда-то. Они оба — обладатели дырявых затылков. Он спрятал руки в карманы. — Все никак не налюбуюсь на это дерево, — промолвил второй. Джим кивнул. — Как прошло? — Шерлок попытался задушить меня, а Джон — отбить мне внутренние органы. — Что ж, тогда повезло, что ты не чувствуешь боли, — тактично сказал Астарот. — Я ничего не чувствую, — Джим прошел к кофеварке и нажал на кнопку. Машинка вхолостую занудела, говоря, что зерна кончились. — Сколько чашек ты выпил? — Все. Он закрыл глаза. И увидел море. — Ты что, не мог засыпать зерна? — Я не знаю, где они лежат. Джим передразнил его, отводя душу. Он повернулся боком, чтобы не смотреть в лицо Себастьяна. Но тот прошел за его спиной, обдавая легким запашком гнилости. Сладкое, перемешанное с запахом его тела — Джим смирился, ровно семьдесят четыре дня назад — что окончательно привык к этому запаху и начал принимать его. Начал принимать… так, как люди принимают запах родного человека, или его прикосновения. Он стал воспринимать запах гнили как что-то возбуждающее, как раньше находил таковым Морана. Да, у него было преимущество перед скучным Холмсом: он любил; боже, для чего он ломает перед ним этот цирк? Ему надо было умереть, просто умереть. Он грохнул дверцей шкафа со всех сил, разворачиваясь к Астароту. Тому было совершенно пофиг. Его не пугали истерики, шум, только крики немного раздражали. Он безэмоционально поднял бровь. — Давно тебя не штормило. — Сегодня важный день, — процедил Джеймс. — Я не могу отказаться от своей работы. — Я тысячу раз предлагал тебе поменять условия. — Ты знаешь, что это невозможно. Невозможно. Он засыпал зерна в кофеварку и ощутил себя маленьким на собственной кухне. Иногда его постигало странное чувство, где-то в горле, будто он был не там, и не тут. Эта близость смерти, которая больше не была ему доступна. Смерть, вот-вот настигнувшая бы его, если бы не бессмертие. Смерть, держащая его за трахею. Отказавшись от смерти, он вплел ее в свою ДНК, погрузился в нее с головой, и теперь смерть ходила за ним по пятам, висела у него на шее, лежала у него под языком, и это было не поэтично, это не было пиф-паф-ой-ей-ей! Его выворачивало наизнанку. От всей этой смерти. Если бы он только знал. — Тебя слишком долго сегодня не было, — заявил себастьянов рот. — Ты знаешь, чем чреваты попытки меня избегать. — Что может быть хуже… тебя, — пожал плечами Мориарти. — Двое меня. Они поужинали как обычно. Иногда, когда Джим забывался, ему почти удавалось обмануть свои ощущения, и он притворялся, что Моран рядом. Сегодня был не такой день. Он явственно чувствовал холод, идущий от того края стола. Они поели безвкусную еду, каждый — прикидываясь, что ему нравится, и он насыщается, прямо как обычный живой человек. Наконец пришел момент, когда Астарот спросил о дальнейших планах. — Ну, ты о них знаешь, — Джим по очень старой привычке начал пить вино прямо из бутылки. Он потерял все бокалы еще до смерти Себастьяна. — У Шерлока было такое лицо, — он почти улыбнулся. — И оно того стоило? Лицо Холмса? — поинтересовался демон. — Чувство, что ты его обыграл? Мориарти пожал плечами. — Представь себе, что сейчас происходит со вселенной, в которой он привык жить. Я не думаю, что он оправится. Я думаю, на этот раз я уничтожил Шерлока Холмса навсегда. Он будет искать ответы, которых не существуют, и это заведет его в глухой тупик жизни. Это сотрет его в пыль, а я эту пыль сожру. Эпоха сыщика с Бейкер-стрит подошла к концу. Астарот задумчиво покивал. — Мы — там, внизу, неспроста относимся к вам как к насекомым, Джим, знаешь. Даже к таким, как ты. Вы обречены бродить по одному и тому же кругу, повторяя действия, которые имеют под собой лишь цель самоуничтожения. Я спрашиваю тебя сегодня, — он надавил, — в годовщину его смерти, — оно того стоило? — Я уже потерял его, — Джим сдержал сноп икоты, — давным-давно. И твой маленький маскарад меня ничуть не задевает. Можешь продолжать его. Еще хоть сто лет. Хоть двести. Я буду заниматься своими делами. Можешь хоть горло ему распороть — мне все равно. Сегодня я выиграл, а Себастьяна уже давно нет и, честно говоря, мне это фиолетово. Астарот улыбнулся — так, как умел только Моран, и наблюдал, как Мориарти кровоточит из воротника, шеи, запястий. Он смотрел, как тот горит изнутри черной кровью. Это было его единственное развлечение — кайф, такой же слабый как от лимонада, но это все, что у него было. Он надолго застрял с этим придурком и его маленькой трагедией. Иногда он считал на бесконечных пальцах, сколько лет еще ему осталось мучить Мориарти, и ему хотелось биться головой об стену. — Я жду тебя в кровати, — объявил Астарот, когда Мориарти вышел из душа. Пар шел от его тщедушных плеч, и демон скривился. Оставалось еще четыре часа. — Я сегодня не пойду спать. — Пойдешь, маленький мерзавец, — сказал он своим голосом. Джим взглянул на него снизу черными глазами как обезумевшая мышь. И поплелся в спальню. Астарот заполз под одеяло как змея, сминая простыню и пропитывая ее соками разлагающегося тела. Погас свет, и Джим оказался заперт на собственном ложе, вдыхая его запах. Там все еще был запах Себастьяна, и от этого он никак не мог его забыть. — Прошло четыре года, — вкрадчиво проговорил Астарот, — я ненавижу эту работу так же сильно, как ты ненавидишь меня. — Ненависть — это не то слово, Астарот. Я тебя… выживаю. — Я все забывал спросить тебя — так был увлечен нашим с тобой романом каждый раз, что мы виделись. Джим зажмурил глаза. Рука демона поползла по его шее, обхватывая горло. Это была его форма ласки. — Почему ты просто не заложил душу, мальчик? Все так делают. Это же просто. У тебя есть кредит в целых четыреста лет, и с тебя ничего больше не берут. Это было легко, разве нет? Почему ты выбрал… это? Он ожидал поглубже узнать трагикомедию человеческой психологии. — Так боялся за свои жалкие фибры? А этот полковник знал, какой ты трус, что решил не навещать его в аду? Что побоялся замарать свою душонку, и оставил ее при себе, стребовав с самого дьявола такой дорогой дар? Джим повернулся на бок, снимая его руку и обхватывая ее пальцами. Это все же была рука Себастьяна — рука, которая ломала шеи, выкручивала когда-то суставы. Она могла выдирать волосы вместе со скальпом. — Мне плевать на свою душу, Астарот. Я не боялся ада. — Все боятся ада, — чертобоязненно выпалил демон, — не смей так говорить. — Я — нет. Я просто хотел видеть его раз в неделю. Мне казалось, я даже выигрываю от этой сделки, понимаешь? Когда они так шептались по ночам в темноте, жизнь приобретала какой-то оттенок комедии. Еще сто лет — и они точно подружатся. Не может быть иначе. И в конце концов наступит момент, когда Астарот отбегает свой срок и уйдет, оставляя его гнить в одиночестве, и Джиму будет даже жаль. — Тогда ты еще глупее, чем я думал. Ведь это не зря называется контрактом со звездочкой. Я не стал бы предлагать этот вариант, если бы он был… приятным. Мориарти вздохнул, забираясь ему под руку. — Черта не проведешь. — Ну-ну. Как будто я сам не знаю.