Encore mormor

Моран привык принимать ванну ночью. Шум дня улегался, и все дела откладывались на потом, и появлялось время опуститься в воду и немного ослабить незримые путы напряжения. В доме становилось тихо, а ночные небеса в этом регионе редко бывали ясными, поэтому он обладал роскошью безмолвного купания в полной темноте, сверкая в стороны своими проницательными глазами. По определенной причине Себастьян всегда хорошо видел в темноте, и хрусталики его глаз отсвечивали на луч фонаря или светящиеся циферблаты, сверкая холодно-голубыми вспышками. Только это выдавало его, когда он подкрадывался. Сам он к себе никому подкрадываться, конечно, не позволял — обладал слишком хорошим чутьем. Вот и сейчас, лишь заслышав издалека тихое шипение, он напряг мышцы спины, и лопатки встали обрубками крыльев, а хвост Кали вытянулся, щекоча поясницу. Икры его ног замерли на полускате, пока он разгибался от крана, который раскручивал. Шипение воды, наполняющее ванную, не перекрывало другое — совсем слабое, которое, если не прислушиваться, легко упустить. Он знал, что где-то в доме ползает питон; Джим не раз говорил, что у него есть змея. Но Моран еще ни разу ее не видел. Удивительно, ведь они прожили вместе уже два с лишним года. Питон приползал и уползал, когда ему было надо, говорил Мориарти. Сам себе находил пропитание, и вообще, сосуществование их скорее напоминало соседство. Змея уж точно не была его домашним животным. Как же он попал в дом? — удивлялся немец. Джим сказал, что привез его с Явы. Питон заполз в джип, когда он был на реке, и отказался вылезать. Будто моментально привязавшись к Джиму, он так и остался с ним, спокойно сопровождая мужчину с тех самых пор. Только вот загвоздка: Себастьян ни разу не был свидетелем появления этой рептилии в доме. Возможно, до сегодняшней ночи. Странно ли? Это наименьшая странность Мориарти, и Моран прощал ее. По сей день самым причудливым для него было то, как он себя чувствовал, впервые увидев его. Джима — не питона. Будто гадюка обмоталась вокруг его ребер и вонзила свои зубы в легкие. Джим появился как петля, которую Моран тут же накинул себе на шею. А от асфиксии, как известно, возникает эрекция. Себастьян отвернулся и прошел к раковине, раскручивая краны и там, чтобы умыть лицо. Шипение становилось все громче, но он игнорировал звук, боясь спугнуть своего гостя. Выложенную могильной тишиной комнату едва-едва касался неясный свет откуда-то из сада. Иногда лиса пробегала между кустарников, беспокоя датчики на фонарях, и они загорались холодным белым светом, тонкие струи которого добирались до окна. Небо было плотно обложено, так, что не было видать ни звезды. Морану уютнее было во мраке. Пол отдавал прохладой, а его босые шаги были беззвучными, настолько, что мягкое, шелковое шуршание упругой кожи по мрамору казалось белым шумом. Моран вернулся к ванной и закрыл кран, не позволяя лишней капле повиснуть на ободке. Сзади него было дыхание. Позади была жизнь. Тени проглотили остатки комнаты, и даже фонарь сдался, уступая плотному ночному смогу, в котором только глаза мужчины слегка отсвечивали тусклым, металлическим светом. Пытаясь определить источник свечения, Себастьян отступил к зеркалу и вгляделся, прислушался к дому. Все абсолютно тихо, и его уши были довольны. В верхних комнатах — ни звука. Офис заперт на замок, и окно приоткрыто, но ветра не поднималось уже несколько дней. Когда наконец пройдет дождь и задует муссон, деревья потеряют от счастья всю свою махровую листву. Воздух застаивался в их нише между двух гор, вдалеке от озер, и становился все плотнее и плотнее. Джим кашлял в последнее время, находя трудным дышать таким спертым, наполненным северными тропическими парами кислородом. Но Глендалох всегда таков в это время года: мертвелый, статичный. Лишь туман иногда спускается со склонов, чтобы припрятать отошедших от стада овец. Волоски на его лодыжках слегка приподнялись, и он весь нахохлился от резкого шороха прямо за спиной. Тень отделилась от двери и скользнула по чистому полу в сторону, не оставляя за собой следа. Моран начал различать черты своего лица в темном зеркале: суровые брови, глубокие, сосредоточенные глаза. Лицо исполосовано шрамами морщин, и рот, как всегда сомкнут, будто прячет резкие слова. Он расслабил челюсть, как всегда делал только с напоминания, и практиковал усердно, чтобы до самой смерти не выглядеть мясником с недобрыми умыслами в вихрящемся затылке. Серебряная цепочка спокойно обхватывала шею, опускаясь к солнечному сплетению мимо темного провала тощей ключицы. Надо бы немного обрасти мясом, хотя тело ему не особо позволяет. Будто ему надо всегда быть начеку, словно он какой тигр; его организм выгонял все жиры, стоило только встать со стула. Жилистые руки плотно уперлись в края раковины, и блеклая темнота осела между пятнистыми ребрами. Насмотревшись на свою молчаливую копию, надумавшись об этом странном эксперименте человеческого восприятия, Себастьян оттолкнулся и прошел к ванной, спокойно воспринимая каждую деталь комнаты, подсвеченную его нюхом. В темноте даже очертания мебели казались острее, четче. В белоснежной ванной, свернувшись в продолговатые кольца, безмолвно лежал гигантский питон. Его размеры превышали любого другого, какого Моран встречал раньше. Поднимись змеюка на хвосте, она могла бы спокойно обмотать его в тугой кокон с ног до головы, так, что и палец не высунешь. А если бы он разинул пасть и начал пожирать долговязого полковника с головы, никаких проблем с пищеварением у него бы не было. Питон задрал голову и блаженно уложил ее на кромку ванной, высунувшись из воды. Себастьян склонил голову, глядя в его маленькие черные глазки. Когда, приняв душ и выпустив из пустой ванной воду, Себастьян наконец оказался в спальне, Джим спал на животе, мерно поднимая бока и утопив голову в белом. Он сам был похож на змею, но если его питон был обсидианово-черным, сам он, пожалуй, был бы удавом-альбиносом. Продолговатый, идеально-молочный корпус крепился к бедрам очень поворотливыми косточками, ведь даже во сне он умудрялся изгибаться, будто хотел перевернуться на другую сторону и отключился. Шея была неестественно изогнута, а звуков он не издавал, и если бы его ребра не раздувались, набитые его сокращающимися легкими, можно было бы решить, что он умер. Многие ночи Себастьян, просыпаясь по какой-нибудь нужде, первые опальные секунды неполной ясности ума глядел на него, не в силах понять, дышит он или нет. Джим отключался как робот, как машина, и включался заново утром. Моран повернулся на бок и почувствовал прикосновение прохладных пальцев к позвоночнику. Ведомый, он толкнулся и оказался на спине, встречаясь с темным, непроницаемым взглядом. Джим ничего не говорил. — Я видел твоего питона. Глаза слегка расширились. Мориарти был опасно похож на подростка, задирая брови. Сквозь его лицо иногда проступала мальчишеская хитрость, а то и ребячество. Нетрудно было поверить в то, что этот юнец завел себе питона и почти никогда не знал, где тот ошивается. — Он залез в ванную, которую я набрал для себя. Моран перехватил кисть на своем плече и провел по его предплечью ладонью, не нажимая. Жилы под пальцами вздрагивали, поддаваясь. Он наконец закончил оборот, оказываясь на правом боку, и длинной рукой достал до противоположного плеча Джима. Его ладонь проползла вверх, зарываясь в заросли черных, густых волос. Затылок был теплый и помещался ему в ладонь; таким маленьким был ирландец. Моран мог делать с ним все, что угодно. Джим непокорно откинулся назад, улегся на спину и вдавил голову в подушку. Он сладко поежился, зажмуриваясь и выкидывая правую руку в сторону. Та повисла в воздухе с полуразжатым кулаком. Его глаза снова переместились на Морана, чуть чернее ночи, оседающей на кровать. — Это был я, — сонно сказал ирландец.