Обреченные

Я не помню, сколько мне было, когда отец впутал меня во все это. Вместо игр со сверстниками я был вынужден наблюдать, как сжигали еретиков, как они корчились от боли, кричали и срывали голос, задыхаясь в предсмертных хрипах. Мне было страшно, я просил отца увести меня с площади, где вечно пахло дымом горелой плотью, но вместо этого получал лишь затрещину и наказ запоминать все, что происходили перед моими глазами. И запоминал, просыпаясь среди ночи с криками на устах и которые прикрывал ладонью, рвано дыша. Мой отец твердил о моих грехах каждый день – словно я был виновен в том, что он полюбил женщину, мою мать, которую сжег спустя пару месяцев после моего рождения. Он винил меня в неудачах своей жизни, повторял о том, что я, сын выхоженки из семьи иноверца, смогу искупить грехи только став инквизиторам. И я верил. Жег, убивал, допрашивал и пытал детей, мужчин, женщин, неважно, кого. Они кричали, обрушивали на меня проклятия – жалкие, нелепые, надорванные. Я смотрел, как они умирали, как истекали кровью после жестоких пыток и допросов, отсутствующим взглядом провожал их прямиком в мифический ад, внушенный нашей церковью. Я никогда не называл своего настоящего имени. Лис – так нарекали меня при встречах. Мое лицо было всегда сокрыто маской, и поэтому, в редкое свободное от работы время я мог спокойно идти по городу, не боясь смерти от рук моих ненавистников – таких был полон город. Они кричали мне вслед ругательства, но я лишь уходил, накидывая на голову капюшон. Я знал – я грешен, я должен искупить свои грехи. И поэтому обещал себе бороться и никогда не сдаваться, верил в свое дело. Но всегда бывает так – в жизни появляется человек, который вносится в нее ураганом, снося все запреты и табу, что мы воздвигаем. В моей жизни случилась она. Я столкнулся с ней случайно, на улице – обычно так и бывает. Она выбила из моих рук несколько книг, что я тащил, в свою очередь опрокинув ее корзину с яблоками. Она робко улыбнулась, одаривая меня россыпью несмелых извинений и растерянно подбирая мои книги. Я почувствовал себя виноватым и с несвойственной мне неуклюжестью принялся ползать по мостовой и подбирать рассыпавшиеся фрукты. Это было действительно странно. Мы сыпали анекдотами и извинениями. Она была непреодолимо очаровательна. Ее короткие персиковые волосы привлекали взгляд, а красивые зеленые с сероватым отливом глаза приковали к себе внимание. Она улыбнулась мне увереннее, протянув миниатюрную ладонь: — Сакура. Я запоздало понял, что она представилась, и невнятно пробормотал, по ее манерам понимая, что она принадлежала к крестьянам: — Узумаки, – я назвал фамилию, не желая произносить своего имени. По ней меня точно не узнают – она материнская, а мою родительницу сожгли без лишнего шума, так что о ней никто не знал. Я едва коснулся пальцами руки Сакуры, как заметил, что она вздрогнула. Хотел убрать руку, но заметил, что девушка приобрела обычный вид, и смело мою ладонь пожала, притягивая ближе к себе. — Рада знакомству, – она чуть наклонила голову, и я заметил, что освещение словно немного изменилось, и ее глаза приобрели чистый изумрудный оттенок. Я задержал дыхание. Такого мне еще в жизни не встречалось. Не ведьма ли часом, пронеслось в голове. — Можно тебя проводить? Язык ослушался меня, и вместо того, чтобы потащить ее к церкви – я довел ее до дома.

***

Сакура была не такой как все. Ее манеры были крестьянскими, но по ее разговору я четко понимал, что заблуждаюсь. Она была особенной. В свете луны ее волосы обретали розовый оттенок, что казался мне обманом зрения. Я верил, что просто немного другая. Спустя полгода порой делил с ней ложе, приходил к ней по вечерам, молясь, чтобы она не почувствовала запах гари и крови в которой я так часто умывал руки. Наши встречи были редки, но от этого казались лишь ценнее. Сакура говорила мне, что любит меня, и иногда плакала в плечо, жалуясь на жестокость инквизиторов. Она говорила, что не так давно они сожгли ее подругу, не понимая, что та была невиновна. Помню, как у меня похолодела кровь, когда в описании я узнал девушку, что не так давно пытал. Мне едва удалось скрыть дрожь в руках. — Сакура, все будет хорошо… – я растерянно прижал ее к себе, от души ненавидя себя и своих собратьев. Я не мог понять, чем она так привлекла меня. Необычной внешностью, красотой, пониманием мира, добротой, умом, несвойственным людям ее класса. Чем ее привлек я, парень с угрюмой улыбкой на лице, что давал ей читать книги, которые она так любила, но не могла достать? Что за магнит притянул нас друг к другу? Что за неведомая магия привязала меня к ней? И отчего же в минуты единства с ней мне становилось легко? Вопросы оставались без ответа, растворяясь под мягкостью и нежностью губ Сакуры.

***

Маска инквизитора всегда падала к ее ногам, стоило ей лишь обратить свой взор на меня. Но когда я увидел, кого ко мне привели в комнату для пыток, на секунду потерял дар речи. Она выглядела несколько иначе. Волосы были чисто розовыми, а в глазах сверкал тот самый цвет чистого изумруда. Я сразу все понял без лишних слов. На бледном теле болталась грязная рубашка, но даже в ней Сакура показалась мне красивой. Ее бросили к моим ногам, заставили встать предо мной на колени. Она посмотрела на меня затравленным взглядом, и я понял. Она знала. Она знала, кто пытал ее несколько часов подряд. Я думал: она действительно ведьма, лукавая. Почему же не потащил ее в церковь в первый день знакомства, почему не оборвал это раньше, почему не позволил себе прозреть ранее? Сердце рвалось на части от каждого ее крика, мольбы прекратить, но я не останавливался. В тот миг я был инквизитором, не человеком, которому отчаянно хотелось завыть и вырвать ее из своих же лап. Сакура рыдала, а я понимал, что она уже не выйдет отсюда живой. По привычке попросил моих напарников выйти. Те покинули помещение, согласно кивнув головами. Мы остались наедине. — Ты умрешь на рассвете. Сакура обессиленно усмехнулась: — Я могу тебя убить, – она говорит это спокойно, размеренно, мучаясь от боли в проткнутом ножом плече, – стоит только захотеть. Но вместо этого попрошу тебя о другом. Она прикрыла глаза: — Поцелуй меня. Я скинул с лица маску и наклонился к ней, осторожно целуя в искусанные губы. Она слабо ответила мне, обвив руками за шею. Колени подогнулись и я пал пред ней, чувствуя, что готов зарыдать. — Я должен тебя убить… – прошептал Сакуре в губы, силясь не потерять самообладание. — Я знаю. И ты убьешь. Ты должен, Узумаки, потому что то, что сделаю я, будет в разы хуже. Она отвела взгляд: — Уходи. И я повинился, натянув на лицо маску дрожащими пальцами.

***

Мое мировоззрение разорвалось на куски. Я смотрел, как она умирала, как кричала, силясь освободить руки от веревок. Я смотрел на ее боль, я смотрел на огонь, что зажег сам. Я смотрел, как языки пламени ласкали ее тело, окуная в агонию. Она посмотрела на меня в последний раз. — Будь ты проклят, Узумаки Наруто. Я впервые не досмотрел казнь до конца.

***

Я умер в самом прямом смысле этого слова. Люди, что горели на кострах после той казни, каждый раз приобретали образ Сакуры, и ее проклятие каждый раз повторялось их губами. Я смотрел, как они умирали, чувствуя их боль. Горел заживо и силился не закричать. Сакура приходила ко мне во снах, повторяя мое имя, шептала, что любит меня, разрывая осколки моего рассудка в клочья. Я искренне жалел, что сгорел вместе с ней, молился о том, чтобы мучение прекратилось, но кошмары были лишь ярче. Я смотрел на пламя и желал сгореть, наконец захлебнувшись в истинной агонии, что приведет меня к ней, где я вымолю ее прощение.

«И ты зовешь меня с собой, И я пойду на голос твой. Меня убьет все то, во что совсем не верил я. Пройдет последняя гроза, Я загляну в твои глаза, И мы увидим, кто был прав в своем посмертии»