Forever Young

— Снова уходишь? У Деймона на языке вкус виски и Кола Майклсона, он лениво перекатывается на спину, наблюдая, как парень натягивает боксеры. Он красивый, и его мало, всегда так мало - до ломоты в костях и какой-то дебильной ноющей пустоты где-то под ребрами. — Ты знаешь, я должен. Она вернула меня с того света. Она любит меня. Древний (снова древний, все так) не выглядит расстроенным или виноватым. В его красивом лице лишь хлещущее наотмашь равнодушие. Так, словно это не он всего мгновение назад слизывал капли пота с шеи Деймона, украшая ее яркими засосами, что уже исчезли без следа. Словно это не он двигался в нем резко и рвано, прижимая так крепко, что кости хрустели. Словно это не он хрипло стонал, кончая, а потом шептал, утыкаясь лбом в влажное плечо: "мой мальчик". — Она любит тебя, а ты приходишь сюда раз или два за неделю, чтобы потрахаться, выпить. Я не твоя тайная любовница, Кол. Не шлюшка, к которой пробираются утайкой глубокими ночами, чтобы не стыдно было... Он выглядит и говорит, как истеричка, он противен себе так, что скручивает живот и хочется выблевать выпитую чуть раньше кровь. А у Кола глаза темные и неподвижные, они затягивают, как трясина, и не хочется даже дышать. Он бы сейчас нырнул в какой-нибудь пруд и просто полежал бы на дне, глядя сквозь толщу воды на черное мертвое небо. — Слушай, не усложняй. Ты что, хочешь, чтобы я водил тебя в рестораны и дарил шоколад и цветы? То-то, блять, смеху будет. Я живу тысячу лет и давно разучился любить. Но у меня все еще есть честь, и Майклсоны всегда платят долги. Девчонка вернула меня из мертвых. Ты благодарить ее должен вообще-то. Стакан, стиснутый рукой Сальваторе, громко лопается, глубоко разрезая ладонь осколками. А Деймону кажется, это лопнуло его сердце, вдребезги расхераченное самовлюбленным бессмертным. — Думаешь, мне не насрать? Конечно же нет, идиот. У тебя же взгляд, как у побитой собаки. А Кол Майклсон и бровью не ведет, разыскивая завалившиеся куда-то джинсы и рубашку, измятую нетерпеливыми руками Сальваторе. — Вообще-то думаю, - хмыкает Майклсон, и на мгновение - какое-то жалкое мгновение короче секунды, в его глазах отражается такая нежность, что Деймон почти решается сказать то, о чем даже не смел думать все это время. - Мы хорошо проводим время с тобой, не усложняй, - как-то холодно добавляет первородный, и эту ухмылку хочется вбить ему в глотку. А еще хочется собрать вещи и уехать сразу же, как за Колом Майклсоном закроется дверь. Какого дьявола его вообще притащило в Новый Орлеан? Всего после одного лишь ночного звонка - он покрылся мурашками, и бросило в жар, когда в трубке раздалось это тягуче-бархатное: "Привет, darling. Соскучился?". — Я уезжаю сегодня. — Что ты сказал? - резко, как удар по лицу наотмашь. Ядовитая злость растекается по радужке, и зрачок сужается, как если бы древний собирался внушить. — У меня дела, Кол. Я не знаю никого в этом городе. И бары Квартала мне уже осточертели, а ядовитые шуточки твоего старшего братца, которого я даже убить не могу без того, чтобы сдохнуть самому, допекут кого угодно. Дело не в Клаусе, конечно, а в глупой обиде, что застряла в горле и стискивает затылок холодной рукой. "Я никто для тебя, так почему тебе не все равно, если я вдруг уеду?" Наверное, какая-то надежда еще остается, но ее остатки рассеиваются жалкой пригоршней праха, когда Майклсон равнодушно пожимает плечами и застегивает рубашку, отворачиваясь: — Как хочешь. Когда за древним закрывается дверь, стакан с остатками виски врезается в стену, рассыпаясь хрустальной крошкой. Что такое сто пятьдесят лет в сравнении с тысячелетием? Что такое напускной сарказм в сравнении с полнейшим безразличием? У Деймона Сальваторе впереди целая вечность, чтоб научиться не чувствовать. Чтобы научиться не брать трубку, когда звонит Кол Майклсон, чтоб не бежать по малейшему зову, как выдрессированная собачка. Деймон Сальваторе знает, что яд оборотня помог бы решить все проблемы. Но что, если в предсмертном бреду, он решит позвонить первородному засранцу, чтобы напоследок все же сказать эти три слова, о которых молчит так долго? * * * Через четыре года в квартире Кола Майклсона и Давины Клэр звонит телефон. Древний отвечает, зажимая трубку между плечом и ухом. И тихий задыхающийся хрип словно перерезает внутри какие-то нервы: — Я люблю тебя, Кол.