Forever Young

— Уверен в этом? Деймон бесстрастно всмотрелся в бледное, покрытое испариной лицо брата, перевел взгляд на длинные пальцы, сжимающие тонкую шейку той, которую они оба когда-то любили. — Назад пути не будет. Теперь она – человек. Она просто умрет. Лицо Стефана, как восковая неподвижная маска, а радужку затапливает свинцовый клубящийся туман. У Деймона в груди только арктический холод, а еще жажда в глотке, что выпускает клыки и так и манит вспороть белоснежную кожу этой девчонки, что висит на руках брата бесчувственной куклой. Девчонки, которую он когда-то звал любовью всей жизни. Девчонки, что чуть не разбила братские узы. Девчонки, что возвращала ему Стефана прямо сейчас. — Это не больно. Смешно. Они знают о боли, наверное, все. Они стояли на грани столько раз и столько раз падали в бездну. Каждый раз протягивая руку только друг другу. — Я не боюсь боли, - какой-то сухой, словно механический голос. Он не боится. Конечно. Всегда, все это время, долгие десятилетия крови и жажды Стефан Сальваторе страшился лишь одного – остаться совсем одному в этом мире. Остаться без едкой усмешки и вечных подколок, шуточек Деймона. Потому что они изначально были больше, чем братьями или друзьями. Как две части лопнувшего сосуда, обломки которого слипались даже без шва, стоило просто приложить их друг к другу. Стефану боль не страшна, а Деймон просто боится, что брат будет ненавидеть его остаток их вечности. Боится даже сейчас, когда ядовитая тьма струится по венам, а холодная ярость выела из разума, из сердца все, что когда-то звалось нежностью или любовью. Вымыло все, оставив лишь одну больную зависимость, избавиться от которой не помогут и выключенные чувства. Во веки веков. К дьяволу Елену и Кэтрин, в преисподнюю всех Валери, Бонни Беннет, Роуз и как там их еще. Пальцы разжимаются, и мертвое тело изломанной куклой падает на промерзшую землю, а брат делает крошечный шаг к брату и взмахивает ресницами. В его лице все еще равнодушная пустота, как бездонная яма, куда летишь вниз головой и слышишь лишь эхо, многократно отражающее твой крик от каменных стен. Пустота, холоднее безжизненного космоса, страшнее преисподней, высасывающей душу, расщепляющей тело на атомы. Холодно. Ладони опускаются на грудь, медленно ведут к плечам, стаскивая прочь твердую, как панцирь, куртку. Брат не шевелится. Смотрит неподвижно, чуть изгибая губы нарисованной усмешкой. Губы, что на вкус пьянее всех виски и брэнди этого мира. Толкнуть к стене, зажимая запястья над головой, заткнуть губы губами, стирая, глотая нарочитый, надломленный смех. — Я сломан, сломан, сломан. — Теперь я с тобой. Я не уйду. Ледяная кожа под пальцами теплеет, и багровые засосы расползаются на шее и плечах, чтобы, бледнея, исчезнуть еще до рассвета. Пальцы путаются в пряжке ремня, и пуговицы с рубашки сыплются наземь, подпрыгивают, как крошечные шарики для пинг-понга. И он растягивается под его пальцами так легко. Послушный, податливый, мягкий. Его запах, что сводит с ума, лишает разума быстрее, чем аромат свежей крови. И череда коротких и острых, как укусы, поцелуев от затылка вдоль позвоночника вниз. — Где ты таскался целых три года? — Пытался не думать о тебе.