Forever Young

— Ты должен это сделать. Я прошу тебя, Деймон. Ради всего... — Ради всего, что у нас было? Ради нашей семьи? Ты меня не перепутал со своей блондинистой подружкой, у которой беременность чужими детьми размягчение мозга вызвала, не иначе? Старший из братьев кривит рот в едкой ухмылке и даже не делает попыток стряхнуть с себя руки младшего, что вцепились в плечи и трясут зачем-то, то и дело прикладывая затылком о дерево. Как будто это когда-то могло хоть что-нибудь изменить между ними. Ни полтора столетия назад, ни сейчас, когда вовсе не обязательно вскрывать смертным вены, чтобы питаться. — Вспомни, как нам было весело вместе, тогда, в начале прошлого века. Первая мировая еще не началась, девчонки носили корсеты и пышные юбки, а мы пробирались по очереди в их спальни, внушая... а иногда и внушения не требовалось. "А иногда мы развлекались втроем..." Голос низкий, чарующий. Он будто гипнотизирует, наклоняясь так близко, что дыхание с привкусом вишни и свежей крови щекочет губы, заставляя Стефана задержать дыхание. Не обонять, не чувствовать, не позволять себе вспомнить те дни, что отравляли кровь похлеще вербены, лишали рассудка вернее пинты свежей крови из вены. Руки брата на пылающей коже, скольжение губ по лицу, рваные вдохи, сиплые хрипы, вспышки молний перед глазами, хлещущие спину холодные струи дождя. И признание как приговор: "Я не смогу без тебя". — Деймон, те дни в прошлом... — осторожно, как пробуя ногой хрупкий осенний лед. — Но лучшие дни были не с пышногрудыми красотками, помнишь? Ты помнишь, как это было впервые? "Когда остались только ты и я" Я не хочу. Я не хочу вспоминать. "А почему тогда ты не попросил Ника стереть тебе память?", — насмешливо шепнет кто-то внутри. Кто-то, кто никогда не хотел забывать. Кто-то, кто помнил, лелеял всегда. Кто-то... — Слишком для праведника, питающегося белками и организовавшего клуб исправляющихся вампиров? Слишком, ты прав. Слишком маняще. Полдюйма вперед. Языком по сжатым в полоску губам. Судорожный выдох и сжатые в кулак пальцы. — Позволь себе, Стефан. Отпусти это, ну же. Если не можешь, просто выключи их. Выключай, если иначе никак, — все громче и громче, срываясь на крик. — Выключи гребаные чувства, но верни мне брата! Глаза ярко-голубые, как океан в заливе, где они плавали как-то голышом, ныряя до самого дна. Они могли бы и Атлантику переплыть, если бы захотели. Они могли бы так много. Я так соскучился, Боже... Боже, который проклял меня. — Пожалуйста, Стефан. Я больше так не могу... И этот переход от воплей к горькому шепоту, пахнущему слезами и морем, будто опускает рычаг. Или обрубает последний канат, выбивает последнюю опору. Выключай. Меньше мгновения, но краски становятся ярче, звуки — глубже, а запахи — насыщенней. Тревога уходит, исчезает, развеивается. Как исчезает тень в жаркий полдень. И напряжение оставляет лицо старшего Сальваторе, когда младший чуть склоняет голову, облизывается медленно. — С возвращением, братишка. Тихо, спокойно, довольно. Правильно. "Это не рубильник для эмоций. Может быть, лишь ловушка для предрассудков?", — думает Стефан, рывком притягивая брата к себе, прокусывая сладкие, такие желанные губы, слушая довольный стон, чувствуя его руки, гладящие под одеждой.