Forever Young

Почему? Почему? Почему, черт подери, это работает не так, как должно? Старший Сальваторе хмыкает, брезгливо отшвыривая уже мертвую официантку куда-то под стойку. Обводит мутным взором разгромленный бар. Осколки стекла, обломки мебели, оторванные конечности. Постарался на славу, Потрошитель. Кажется, умудрился даже младшенького обскакать. Осклабится, слизывая все еще стекающую по губам и подбородку кровь. Свежую, теплую, человеческую. Уже потерявшую пряный привкус, уже отдающую болотной тиной и мертвечиной. Кровавыми пальцами, не глядя — ближайшую уцелевшую бутылку бурбона, смывая мерзкий привкус, выжигая из сознания все то, что никуда не ушло, когда он дернул чертов рубильник, выключая. Должно было сработать. Должно было! Черт!!! Почему же я помню? Почему все еще... не больно, нет. Пусто и вязко там, где сто пятьдесят лет назад билось живое человеческое сердце. Злость плетью хлещет по нервам, кривя красивое лицо гримасой яростного веселья. С размаха ополовиненной бутылкой — о заляпанную багровыми потеками стену. — Оу-оу, darling, полегче. Не думаю, что ты хотел бы убить и меня, — широкая мальчишеская улыбка на таком юном лице и руки, вскинутые в шутливо-защищающемся жесте. — Ах, да. Как я мог забыть. Ведь ты не можешь, даже если бы и хотел. Стекло трещит и скребет пол под ботинками, когда древний подходит. Идет так неспешно, все еще улыбаясь так беззаботно, развязно. И только глаза — темные, живые, подвижные, выдают: это хищник, готовый прыгнуть, атаковать, смести, уничтожить... Он приближается, а Деймон стоит там, как истукан, уронив вдруг ставшие непослушными руки и может только смотреть. Смотреть и стараться не вздрагивать, когда память услужливо разворачивает перед ними моменты из совсем недавнего прошлого — один за другим. То, от чего бежал. То, что стало неизбежной потребностью. — Майклсон, — ненавистное имя сквозь стиснутые зубы больше напоминает рычание. Рычание зверя. Раненного, отравленного, загнанного в ловушку. — Соскучился, darling? Знаешь, я порядком подзадолбался следовать за шлейфом из трупов по всему Восточному побережью. Какого черта ты устроил, Деймон? Он как-то оказывается позади, устраивает подбородок на плече Сальваторе и шепчет, обжигая ухо и шею жаром дыхания, пуская по коже давно забытые импульсы... — Ума не приложу, зачем самовлюбленный первородный ублюдок тащился за каким-то ничтожеством от самого Чикаго, — таким презрительно-веселым тоном, что сам чуть не вздрагивает от удивления. Получается? Черт возьми, получается? Даже если этот чертов выключатель умудрился сломаться и не сработал, как надо... По крайней мере, он не увидит. — Ты сбежал от меня. А я не разрешал. Плохой мальчик, очень плохой. Ты же понимаешь, что должен понести наказание? Кончиком языка — по соленой от пота и крови шее, чуть оттягивая кожу, уже оглаживая ладонями под пропитавшейся липкой дрянью футболкой, уже обводя кончиком языка ухо по контуру, уже вжимаясь бедрами в ягодицы, уже дыша так прерывисто, сбито, уже отключая сознание... снова... Кол Майклсон не применяет гипноз, не внушает, не требует. Он просто касается — руками, губами, телом, дыханием. Он просто окутывает собой, будто впитывая Деймона Сальваторе под кожу, подчиняет волю, подчиняет тело, рассудок, сознание... Грудью — на барную стойку, раздвинуть ноги, рывком джинсы — к коленям, то и дело прикусывая шею, плечи, вздрагивающую спину. — Расслабься. Влажной головкой — меж ягодиц. Чуть надавить на вход, будто пробуя, а потом резко, без предупреждения, без подготовки — до конца, вцепившись пальцами в бедра, вгрызаясь прорезавшимися клыками в бледное плечо. Замереть на мгновение, вбиваться сильнее, глубже, до боли, до вспышек перед глазами, до срывающихся с губ стонов и неразборчивых выкриков-хрипов. Несколько мгновений, минут, и бедра начинают двигаться навстречу, и тело податливо гнется в руках, чтобы помочь войти еще глубже, до конца. Мой. Мой. Мой. Только мой. Рваными толчками, глубокими укусами и влажными поцелуями, громким дыханием в шею, мимолетными, почти ласковыми касаниями — невесомыми, как взмах крыльев ночного мотылька на лице. Кончит и сразу же отстранится, застегнет штаны, внимательно рассматривая красивую спину, упругие ягодицы, длинные ноги. Красивый. Закурит, медленно выдохнет дым, наблюдая, как Сальваторе приводит себя в порядок, натягивает одежду. — Я не твоя игрушка, Майклсон. Сегодня ты нашел меня, но я снова уйду. На ощупь какую-то бутылку — к искусанным и уже начавшим заживать губам. Не зашипеть тихо от боли, когда алкоголь попадет на раны — с вербеной было бы хуже. — А я снова найду. Ты выключил чувства, правда? Почему же ты не можешь сопротивляться? Не хочешь этого, darling... Но почему все еще желаешь меня даже вот так, отрицая? — Да наплевать. Блять, какая разница, Кол, если я для тебя — только мальчик для траха? — Ты зависим. И ты не уйдешь. Пока я не позволю,а я не позволю, Деймон, не в этом столетии. Может быть, ты и надоешь мне однажды... Закрой глаза и думай об Англии, сладкий. В конце концов, ты и сам этого хочешь. И он сдастся, наверное. Сдастся и вернется с древним в Квартал, чтобы через пару месяцев снова исчезнуть — уже где-нибудь на просторах Техаса. Громить бары, выпивая посетителей и официанток досуха, вливать в горло бурбон пинтами, чтобы не чувствовать привкус металла. И все время, каждую секунду, прислушиваться, ждать. Ждать, когда послышатся шаги за спиной.