Мне уже не больно

Из сна меня этой ночью вырывает настойчивая трель звонка. Я откидываю одеяло в ноги, толкаю податливую створку окна, впуская в спальню немного холодного свежего воздуха, и только тогда тянусь за телефоном и прикладываю его к уху. — Милославский, слушаю, — бормочу сонно, уткнувшись носом в подушку. Мне до смерти хочется бросить трубку и провалиться обратно в блаженное забытье без давящих на грудь кошмаров, а утром узнать, кто звонил, и убивать его мучительно и долго, но звучащий в ответ голос заставляет меня окончательно проснуться: — Алик, у меня к тебе очень важный вопрос. — Как ты нашел мой номер? — Ну, мне в учительской дали, — сознается Никита шепотом. — Ты же теперь мой куратор... — Точно, — отвечаю тем же шепотом, хотя в этом крыле здания я нахожусь один, да и звукоизоляция моей спальни ни разу не подводила. При желании я мог бы палить в хрустальные подвески люстры из отцовского ружья для охоты, и тот вряд ли бы задался утром вопросом, что это был за шум. — Что за вопрос? — Я тебя разбудил? — обеспокоенно вопрошает Никита. Кошусь на электронные часы на тумбочке — те показывают без четверти час ночи. Честно, даже сил злиться у меня нет, зато есть желание рассмеяться. — Ты меня разбудил, чтобы задать важный вопрос о том, не разбудил ли? — тяну насмешливо, переворачиваясь на спину. На потолке расплывается серебристым пятном свет уличного фонаря, играет бликами в венском хрустале бестолковой люстры, висящей массивным аляповатым элементом декора прямо над кроватью. Помню, как в детстве боялся, что эта люстра сорвется с крючка и пришпилит меня к матрасу во время сна. — Нет, — Никита тихо смеется. — Это был сопутствующий вопрос. На самом деле, меня дико интересует... Арнольдовна сказала, что никогда еще не ловила твоих подопечных со шпаргалками в руках, хотя они списывали, причем неоднократно. Виктор недолюбливает тебя, поэтому вряд ли расскажет, а мне бы не помешало немного удачи на алгебре. — Вот значит, какой ты меркантильный, Воскресенский, — говорю, а сам улыбаюсь, зная, что некому видеть моей улыбки, не перед кем скрываться. — Какой уж есть. — Почему говоришь шепотом? — неосознанно растягиваю разговор, хотя минутой назад я бы все отдал, чтобы зарыться под одеяло и обратно заснуть. — Брат устал на работе, не хочу его будить, — шепчет Никита. Судя по шороху на заднем плане, он неуклюже ворочается. Даже такое простое телодвижение, как поворот на другой бок, наверняка дается ему с трудом. — У нас двушка. Стоит мне хоть нечаянно чихнуть, он услышит и прибежит с набитой лекарствами аптечкой. Негромко фыркаю. Да, моя мать тоже любила разводить целую феерию вокруг малейших моих неприятностей. — А ты почему не шепотом? — любопытствует Никита, и мне слышится в его голосе то же нежелание возвращаться к изначальной причине звонка. Давно мне никто не звонил под столь нелепым предлогом, чтобы просто поболтать. Если подумать, раньше у меня и желания не было болтать с кем-то в час ночи буднего дня. Я снисходительно замечаю: — Когда увидишь мой дом, сразу поймешь. Идеальное место для убийства, если так подумать. Никто не услышит, никто не узнает. Никита тихо смеется, глуша этот звук в уголке подушки. — Надеюсь, ты не затем настойчиво зовешь к себе, чтобы от меня избавиться? — насмешливо бормочет он. — Слишком просто для меня, — отвечаю серьезно. — Клянусь, если захочу от тебя избавиться, обязательно найду способ поэффектнее. Мы смеемся уже вместе, только он делает это тихо, а я почти не сдерживаюсь. Потом Никита вдруг замолкает и пару секунд просто мерно дышит мне в трубку, прежде чем задумчиво спросить: — И почему о тебе ходят такие странные слухи? — отвлеченный вопрос, кажется, адресован даже не мне, но я грустно улыбаюсь, прикрывая глаза. Не говорить же ему, что я нормальный только в те моменты, когда мне позволяют быть таковым. Сколько раз во мне разочаровывались люди, в жизнь которых я приходил обыкновенным парнем, а уходил ни на кого не оглядывающейся сволочью? Просто потому, что в случае Милославских бизнес неотделим от личного. В неподходящие моменты он вмешивается в мой распорядок и в жизнь, которую я пытаюсь для себя устроить, чтобы напомнить мне, кто я такой. Никита совсем из другого мира, ему не понять. Но я не могу ничего с собой поделать. Не могу оттолкнуть его сейчас, чтобы не разочаровать потом. Эгоистичное нежелание бросить трубку и сделать вид, будто моя нечаянная доброжелательность была игрой или мимолетным следствием хорошего настроения, заставляет соврать: — Последствия прежних моих проступков. Одним громким делом можно обеспечить себе репутацию на всю оставшуюся жизнь. А когда ты богат и влиятелен, находится достаточно недоброжелателей, чтобы стабильно поддерживать слухи. Никиту будто бы устраивает мой ответ, судя по легкому едва слышному смешку. — А, ну тогда ладно, — беспечно отзывается он. — Спокойной ночи. — И все? — его слова заставляют меня удивиться. Неужели не поверил, и поэтому стремится поскорее свернуть разговор? — А что еще? — в тон мне удивляется Никита. — Я тебя разбудил, замучил допросами, теперь мой внутренний садист удовлетворен, и я готов отложить твои дальнейшие мучения. Провожу по лицу рукой, силясь не рассмеяться. Этот Никита не устает меня удивлять. — А как же узнать секрет списывания? — улыбаюсь в темноте спальни. — Успеешь рассказать, — заявляет Никита, и его уверенный безапелляционный ответ заставляет меня на несколько блаженных секунд поверить, что я успею все. — Хорошо, — я отстраняю трубку от уха и перед тем, как сбросить звонок, тихо добавляю: — Спи. Однако сам заснуть я не успеваю. И дело не в том, что, встревоженный мыслями, сплошным потоком нахлынувшими после разговора, я тупо пялюсь в потолок с открытыми глазами. Просто спустя пару минут телефон вновь звонит, и на этот раз на дисплее высвечивается фотография Громова. — Привет, — быстро и нервно говорит он. — Какого черта ты мне звонишь в час ночи? — отвечаю прохладно, и на этот раз порыв сбросить звонок кажется мне практически нестерпимым. — Или в человеческом сне мне уже отказано? Несколько секунд я не слышу даже, как он дышит. — Ты онлайн вконтакте, — наконец оправдывается он обиженным тоном. — Наверное, Антон с моей страницы сидит, — спокойно вру, проклиная себя за автоматический рефлекс обновлять ленту новостей в мобильном приложении. — А, понятно... — по интонации слышу, что Дима не поверил. — А почему голос не сонный? Сжимаю челюсть так сильно, что зубы ломит в деснах. — Громов, я на допросе? — рявкаю на него злобно. Наверное, можно было и спокойнее реагировать, если бы не знакомые мне нотки подозрительности и набившей оскомину ревности с его стороны. Добавляю ровно: — По телефону разговаривал. — С кем? Черт, еще один вопрос, и я не дам ему озвучить то, ради чего звонил. Пусть даже это что-то серьезное, а по другому поводу Громов вряд ли бы решился мне набрать. — С начальником охраны, — слова вырываются из меня прежде, чем успеваю их обдумать. — Сработала сигналка у ворот. Ветка упала, наверное. — Алик, ну я же не идиот, — тихо и просительно тянет Дима, явно теряя остатки страха под давлением того, что мешает ему сейчас ровно дышать. — Догадался, с кем. Сложно было не заметить, как ты на него смотришь. — На кого? — эта словесная потасовка уже порядком меня раззадорила, заставила сесть в постели и шире распахнуть окно. Становится душно и жарко от подступающего к самой глотке раздражения. — На Никиту. — Ты ебанулся? На какого Никиту, безногого, что ли? — я уже чуть ли не кричу, прекрасно осознавая, что такая бурная реакция говорит не в мою пользу. — И как я на него смотрел? Долгая гнетущая пауза. — Так, как никогда не смотрел на меня, — отвечают почти шепотом, глухим и потерянным тоном. Я смеюсь, хрипло и с надрывом. — Дима, ты обкурился? Что это за бабские сопли? — в противовес рвущемуся из меня смеху мне ни капли не весело. Сердце стремительно ухает куда-то вниз, дыхание сбивается. Надо лучше контролировать свою мимику и все свои взгляды, даже нечаянные и ничего не значащие. Если Громов замечает даже то, что не в силах заметить я сам, дело принимает не самый славный оборот. — Говори, зачем ты звонил, и, богом клянусь, лучше тебе завтра не попадаться мне на глаза. Дима отвечает без лишних прелюдий, возвращая голосу ровное спокойное звучание: — Постарайся выиграть гонку. Я молчу, обдумывая эту фразу и вкрадчивый тон, которым она была произнесена. Вот и первое подтверждение словам Антона, что Дима изо всех сил постарается мне не навредить. Быть может, кто-то другой на моем месте испытал бы благодарность, но я нахожу в себе лишь отголосок смутного отвращения вкупе с презрением. Вместо того чтобы остановить Ромашку, а я уверен, что именно он — причина внезапного ночного звонка, Дима просто предупреждает меня об опасности. Хорошо, должно быть, ему сидится на обоих стульях, вот только я не собираюсь относиться к его помощи с благодарностью. — Ясно. Понял. Сбрасываю звонок и тут же набираю Антону. Десять самых длинных гудков в моей жизни, и Васильев отвечает так бодро, будто не ложился. — Ты вообще в курсе, который час? — Час для внеплановой прогулки, — я уже поднимаюсь, нахожу джинсы и толстовку, спешно одеваюсь, при этом зажимая телефон между ухом и плечом. Неясная нервозность в одно мгновение сменяется статичным спокойствием. Сейчас, после бурной вспышки, меня не трогает уже ничего: внутри остается только мрачная решимость. — Выгоняй свой хваленый лексус, мы едем осматривать каньон. — Что-то случилось? — Антон тут же становится предельно серьезным. Судя по стуку ящиков, он уже подскочил с места и ищет одежду. — Пока еще нет. Если постараемся, и не случится.

***

Следующее утро начинается для меня со стаканчика пряного мятного капучино из «Старбакса». Мы с Антоном бросаем машины на платной стоянке и устраиваемся внутри теплого, наполненного ароматом кофе и свежей выпечки помещения. В столь ранний час, половину девятого, мы оказываемся единственными посетителями и, судя по осунувшемуся сонному лицу девушки-бариста, нежеланными. Она с подозрением косится на форменные пиджаки, которые мы вчера благоразумно прихватили с собой, но, поймав мой мрачный недоброжелательный взгляд, не решается спросить, почему мы не в лицее. — Взял тебе кусок грушевого пирога, — Антон ставит передо мной блюдце, плюхается на стул и вытягивает ноги с блаженным стоном. Он закрывает глаза и болезненно морщится от звука, с которым машинка у кассы перемалывает кофейные зерна. — Чувствую себя так, будто всю ночь пьянствовал, а под конец прикорнул в канаве. — Мне бы сейчас хотя бы в канаве прикорнуть, — отвечаю со вздохом и вожу стаканчиком туда-сюда по стеклянной столешнице, оставляя на ней мокрый кофейный след. — Ни черта не понимаю. Зная Ромашку, я был на сто процентов уверен, что он сделает ставку на местность. — Может, мы плохо смотрели? — Антон потирает опухшие красные глаза и с чувством зевает. Я серьезно раздумываю над тем, чтобы прогулять не только первый урок. — Да что там еще можно было сделать? — вздергиваю брови. — Взять пробу песка? — Кто ж знает, — Антон поправляет мятый ворот футболки, выглядывающий из-под пиджака, и принимается за свое пирожное. Пренебрегая вилкой, он подхватывает его и откусывает за раз чуть ли не половину. У меня даже челюсть болит на такое смотреть. Вдумчиво жуя, Антон пристально меня разглядывает: — Мофет, у Громофа профтая паранойя? — Да он мне срывающимся голосом шептал в ночи, чтобы я выиграл чертову гонку, — возражаю решительно. Во всей этой ситуации мне не приходится сомневаться только в предупреждении Димы. — Даже он бы не стал давить драму на пустом месте. Антон шумно сглатывает остатки пирожного и вытирает рот салфеткой. — Ну-ну. — Может, дело в самом факте выигрыша? — отстраняюсь от спинки стула, больно впивающейся между лопаток, и потягиваюсь до хруста в позвоночнике. Несколько глотков любимого кофе возвращают меня к жизни, кровь вновь нормально циркулирует по венам, и мозг даже подает сигнал к тому, что готов заняться биологией и английским. — Может, Ромашка собирается поспорить со мной на что-то перед стартом? — В таком случае сразу шли его нахуй, — лениво предлагает Антон, размякая от тепла и еды. — Это вообще моя гонка, так что пусть Ромашка не пытается выставить свои планы как мою блажь. В ответ я лишь качаю головой. — Нет, приятель. — Что значит «нет»? — он удивленно моргает. — Выиграть теперь — дело принципа, — заявляю упрямо. Как бы я потом не поплатился за извечную тягу избегать всяческих уступок. — И принять условия спора, какими бы они ни были, тоже. Пусть отцы пока делят пирог по собственному разумению. А своим я должен показать, что между нами король по-прежнему я. На дороге, в жизни, где угодно. И в будущем, когда мы возьмемся за бизнес своих семей, я продолжу показывать Романову и ему подобным, где их настоящее место. У меня под пятой. Антон смотрит на меня во все глаза, уже напрочь забыв про сон. — Алик... — просит он серьезно, тяжко вздыхая и подпирая подбородок кулаком. — Больше не смотри так, окей? По крайней мере, на меня. У меня от этого твоего взгляда мурашки по коже. Я ничего не отвечаю, залпом допивая кофе. — Давай хотя бы погоняем по каньону для тренировки? — предлагает Антон, поняв, что настроен я серьезнее некуда. — А уроки? — Подождут уроки твои, — отмахивается он с досадой. — Мне важнее, чтобы башка твоя цела осталась.

***

К концу третьего часа я убеждаюсь, что водить машину я не разучился. Столько месяцев катая на одном мотоцикле, я бы не удивился, покинь меня четкое ощущение габаритов и мощи движка, но как только сажусь за руль, ко мне возвращается все разом, и я забываю даже собственное имя. В тот момент, когда стрелка спидометра проскакивает отметку ста километров в час и плавно движется дальше, для меня уже не существует ничего, кроме дороги, петляющей песчаной лентой уходящей вдаль, и рева мотора. Это, кажется, одно из самых прекрасных ощущений на свете. — С меня на сегодня хватит, — ворчит Антон, меняя машинное масло, когда я возвращаюсь к асфальтированной части дороги. Высовываюсь из окна, разглядывая загорелое лицо друга и его грязные по локти руки. — Я уже жалею, что затеял этот спор. — Не эта гонка, так что-то еще, — возражаю мягко, глуша мотор. Закуриваю сигарету, отстраненно размышляя, о чем подумал отец, когда не обнаружил меня за завтраком. — Ромашка обязательно придумал бы что-то. Помнишь ту историю с Ульяной? Антон поднимает на меня глаза. В его взгляде отражается мрачная укоризна. — Нам же по четырнадцать было. Воспоминания не самые приятные. Тогда в лицее устроили рождественский бал, и Ульяна вежливо, но с долей манерного превосходства отказалась от предложения Ромашки пойти парой. Она заявилась на бал под руку с Антоном, в красивом дорогом платье, с прической от известного стилиста и ювелирными украшениями, предоставленными на вечер в качестве рекламной презентации. На следующий день, следуя анонимному вызову, полиция оцепила здание особняка Климовых, и в комоде Ульяны был найден пистолет с отпечатками Антона, а в школьной сумке самого Васильева — гильзы от патронов. Подростки четырнадцати лет и хранение огнестрельного оружия с намеком на то, что оно было не раз использовано, шутка ли. Ульяну отмазывали родители, а Антона, конечно же, мой отец. Он тогда молча и без единого нарекания задействовал связи в полиции, которыми так не любил пользоваться, вновь наносил визиты старым приятелям с девяностых, вновь щедро платил. К Ромашке след не подвел даже частных детективов, которых мама Антона наняла, чтобы разобраться в ситуации окончательно. Но мы все знали, чьих рук это было дело. Хотя больше никогда не заговаривали об этом инциденте, знали. Конечно, и я грешил необдуманной подростковой местью, потому мне не пришло бы в голову припоминать Ромашке о прошлом. Просто с тех пор я имел четкое представление о том, что этот человек рано или поздно добивается своего. А если не добивается, наглядно показывает собственное недовольство. — Обычные люди в четырнадцать не подкладывают друзьям огнестрел, — напоминаю как бы между прочим, делая очередную затяжку. Антон достает какую-то тряпку и вытирает руки, широко улыбаясь в ответ: — Так кто тебе сказал, что мы обычные люди? Придурок. Лишь бы отшутиться. Телефон вибрирует, и на дисплее появляется лаконичное «Никита». Не помню, как заносил его в контакты, но тут же беру трубку и с неоправданным, внезапно проскочившим в тон беспокойством спрашиваю: — Случилось что-то? Никита от такого напора даже теряется, так что несколько мгновений я слышу только шум на заднем фоне, характерный для школьных раздевалок. — Ну, — тянет он со смешком, — наверное, случилось. Например, ты не пришел в школу. Меня отпускает, и я позволяю себе облегченно выдохнуть. Антон поглядывает в мою сторону с едва скрываемым любопытством, и мне приходится в очередной раз напомнить себе, что голос Никиты — это всего лишь голос. И улыбаться без всякой на то причины, слыша его, совершенно необязательно. — Виктора с Ульяной забрали на какое-то мероприятие в «Аоне», — рассказывает Никита скучающим тоном. — Ну и Ромашку, естественно... Я слабо разбираюсь в связях богатых и влиятельных этого города, но что-то важное, судя по всему. Блин... ты с ними? Очередная презентация от Романова-старшего, который сидеть спокойно не может в предвкушении долгожданного раскола. — Нет, меня на вечеринку не позвали, поэтому я просто катаюсь, — на самом деле позвали, скорее всего, только вчера я временно занес номера Ромашки и Громова в черный список и благополучно забыл их оттуда вытащить. Зато теперь у меня есть повод протянуть с улыбкой, сквозящей даже в голосе: — на своей ламборджини. — Ты мне специально душу травишь? — обиженно спрашивает Никита. — У меня как раз физиотерапия кончилась, и есть целый час ожидания брата в раздевалках, чтобы вдоволь погоревать по самой крутой тачке в мире. В голову приходит внезапная идея, которая заставляет меня приободриться, отшвырнуть дотлевший окурок и завести машину. — Знаешь, что? — говорю в трубку, понимая, что тишина на том проводе — следствие лишь того, что Никита жадно вслушивается в рокот мотора. — А давай в кино? Минут через пятнадцать буду ждать тебя на школьном дворе. Ловлю удивленный взгляд Антона, не ожидавшего такой наглости. Я буквально чувствую, как крутятся шестеренки в его голове, как возникает целая гора вопросов и догадок — Васильев сощуривается, упирая руки в бока. — А что смотреть поедем? — Никиту мое предложение будто бы и не удивило. — То, что идет в ближайшем кинотеатре, — выдаю неуверенно. Никита смеется: — Что же ты в кино зовешь, если даже не знаешь, какие фильмы в прокате? — А, так тебе нужен повод получше для того, чтобы проехаться на ламборджини? — уточняю с легкой ехидцей в голосе, и Никита звонко смеется. — Хорошо-хорошо, — от едва сдерживаемой радости в его тоне мне становится легче дышать. — Убедил. Я засекаю пятнадцать минут, — заявляет он с напускной серьезностью. Сбрасываю трубку, резко вдавив на газ, и делаю крутой вираж, чтобы развернуться и подъехать к Антону уже с другой стороны. Он качает головой, складывает руки на груди и со вздохом закатывает глаза. — Давай я не буду сейчас комментировать твои действия? — Спасибо... Серьезно, спасибо. Встретимся вечером. Я выезжаю на развилку, ведущую к шоссе, и постепенно, в рамках допустимого набираю скорость. Мне не требуется ни оправданий тому, что я делаю, ни логичных мотивов. Сейчас, в это самое мгновение, мне просто хорошо.