Мне уже не больно

Ночью, когда приходит отец, я уже жду его на кухне с бутылкой виски и двумя бокалами. Он снимает пиджак, расстегивает две верхние пуговицы на рубашке и с немым вопросом во взгляде садится на барный табурет напротив. Теперь я понимаю причину его усталости, залегших под глазами темных кругов и ссутуленных плеч. — Рассказывай, — велю, наливая виски ему и себе. Кубики льда мелодично бьются внутри бокалов. Если уж отец не возражает против того, чтобы я пил при нем, значит, понял, о чем пойдет речь. — Про раскол компании. Про все возможные риски, про последствия. Отец берет свой бокал и делает большой глоток, не меняясь при этом в лице. Сосредоточенно молчит. — Мне скоро восемнадцать, — решаю говорить начистоту, понимая, что ходить вокруг да около бесполезно. — А если с тобой случится что-то до моего совершеннолетия? У меня же не будет никаких полномочий. — Официально — не будет, — соглашается отец и делает еще один глоток. Я тоже пью, и виски жидким огнем опаляет горло. — Но у моих людей есть указания каждое действие согласовывать с тобой. Выходит, отец рассчитывает на меня. Может, и не думает, что я готов взять на себя серьезные полномочия, но других вариантов у него нет. Либо положиться на меня, либо — в случае непредвиденных осложнений — потерять все. Черт. Выпиваю еще, на этот раз глотки даются с меньшим трудом, и я чувствую, как печет и сводит скулы, и слезы выступают на глазах. Меня еще не ведет от алкоголя, но напряжение постепенно ослабляет тиски, позволяя воспринимать масштабы ответственности, которая может свалиться на меня, легче. — Не беспокойся, — говорит отец с непривычной мягкостью и внезапно устало улыбается. — Вероятность того, что понадобится твое вмешательство, очень мала. — Все равно не стоит игнорировать такой риск, — возражаю упрямо. Отец легко посмеивается, потирая глаза фалангой указательного пальца. — Каким бы паршивым отцом я ни был... Мое воспитание не прошло мимо тебя, — делится он негромко, делая едва уловимое саркастическое ударение на слове «паршивый». Я залпом допиваю остатки виски и ставлю бокал в мойку, никак не реагируя на его слова. Сам знаю, что во многом похож на отца, и в глубине души, там, где кончается моя закостенелая детская обида, я этому рад. — Завтра после школы приезжай в мой офис. Поговорим с тобой, обсудим возможные осложнения. Сейчас, думаю, мы оба не в состоянии. — Хорошо. На пороге невольно замедляюсь и добавляю: — На выходные хочу поехать в загородный дом. С другом. На своей машине. — Антоном? — отец копается в рабочем портфеле, не поднимая взгляд и не оборачиваясь. Я вижу только его светлую макушку с серебристыми — на тон светлее — седыми прядями. — Нет. Ты его не знаешь. Отец хмыкает неоднозначно, и я сам не замечаю, как голос крепнет и звучит с невольной интонацией просьбы: — Когда вернусь, требуй, что хочешь, и я все сделаю. Отличные оценки, безупречное поведение. Но на выходные избавь меня от своего контроля и нотаций. Отец оборачивается, окидывая меня пристальным взглядом, а потом усмехается. — Забавно. Не припомню, чтобы ты когда-то обещал мне безупречное поведение. — Это значит «да»? — уточняю, спокойно выдерживая его взгляд. — Это значит, ты познакомишь меня потом с другом, общество которого заставило тебя стать таким послушным, — фыркает отец, возвращаясь к рабочим документам. * * * — Поехали на выходных за город? — спрашиваю в макушку Никиты, наклоняясь к нему через парту. Улучить момент, когда Виктор не крутится с ним рядом, довольно-таки сложно. Это удается мне только перед сдвоенным русским, когда Лебедева забирает с собой какой-то немой мальчишка, подопечный Ульяны, и они оба выходят в коридор. Никита оборачивается и приветственно улыбается. В его темно-серых глазах теплится спокойная радость, выражение которой заставляет меня заглядеться и неотрывно смотреть в ответ. — За город?.. — переспрашивает он рассеянно и залезает в школьную сумку в поисках дневника. — Слушай, у меня вчерашний фильм не выходит из головы. Как эти иллюзионисты всех ловко надули! — он находит дневник и взмахивает им на манер волшебной палочки, загадочно двигая бровями. — Может, мне тоже заделаться фокусником? — Фильм? — с трудом отвлекаюсь на стороннюю тему. — Ну да, фильм. Ты что, забыл? — Да нет, — кратко улыбаюсь. Не говорить же ему, что я большую часть сеанса вовсе не на экран смотрел и сюжет фильма не пересказал бы даже под дулом пистолета. — Так что, как насчет выходных на свежем воздухе? В классе непривычно шумно, у первых парт крутятся ребята из параллельного класса, слушая Карину, в лицах рассказывающую про незадавшийся светский раут в «Аоне», где по ее словам было слишком много бесполезной информации и слишком мало закуски к красному вину. Никита опускает взгляд, и на его высоких скулах появляется легкий румянец. Он чешет кончик носа и отвечает сконфуженно: — Знаешь, мне ведь придется с собой столько всего тащить на всякий случай... Леша, даже если согласится, соберет мне целый чемодан. — Так в чем проблема? — непонимающе вздергиваю брови. В моей голове все предельно просто — я, согласный ехать Никита, а с ним хоть цыганский табор и вагон вещей. — Хочешь, я сам поговорю с твоим братом? Пусть соберет несколько чемоданов, какая разница. К тому же, у меня есть телефон врача, который готов выехать в случае чего по первому звонку. Никита внимательно меня разглядывает, будто прикидывая мысленно, зачем мне столько проблем в обмен на его скромное общество. Я пытаюсь заверить себя, что моя настойчивость ровным счетом ничего не значит, но неровный ритм сердца буквально кричит об обратном. — А кто еще будет? — Да никто, только мы, — на этот раз я не могу смотреть ему в глаза. Взгляд выдал бы меня с головой. Мать всегда говорила, что мои глаза, как и ее, не способны лгать, даже если сам я вру беззастенчиво и легко. Но Никита кивает, будто бы не замечая волнения в моем голосе. Уголки его губ все еще приподняты. — Хорошо. Я поговорю с Лешей... — он отворачивается к доске, когда слышит оклик Виктора. Тот стоит в дверях кабинета и сверлит меня подозрительным недовольным взглядом. Холодно смотрю на него в ответ. — Эй, Вик, ты проиграл спор, у тебя за прошлый тест тройбан. Так что давай, залезай под парту и кукарекай мне оттуда. Компания у первых парт шумно одобряюще свистит, услышав его слова. Качаю головой, набирая смс Антону, вздумавшему прогуливать второй день подряд. А я думал, уже никто не спорит на такую классику, как кукареканье из-под стола. * * * — Это обязательно? — сварливо спрашивает Антон, когда мы поднимаемся в стеклянном лифте на тридцатый этаж офисного комплекса, принадлежащего компании отца. Васильев упирается лбом в стеклянную панель, лениво наблюдая за тем, как уплывают вниз этажи, как свет заходящего солнца, рвущийся через окна, заполняет офисные закутки сотрудников и золотится на плиточных полах. — У меня вообще-то были планы на вечер. Хотел прогуляться с Ульяной по центру. Интересно. Антон, конечно, давно дружит с Ульяной, по долгу тесного сотрудничества семей, да и просто со времен начальной школы. Но никогда раньше я не замечал, чтобы он так часто водил ее гулять. Уже второй раз за неделю. — Ты, случаем, на нее не запал? — спрашиваю с долей легкой напряженной насмешки. — А что, из нас двоих только тебе разрешается на кого-то западать? — беззлобно фыркает Антон. — Не понял. — Все ты понял, Милославский. Молча доезжаем до последнего этажа. Идем прямиком к отцовскому кабинету. Сотрудники, чьи рабочие места мы минуем быстрым шагом, кивают нам, даже подскакивают с мест, чтобы улыбнуться и пролепетать «Здравствуйте, Александр Олегович». Забавно. Я вроде бы привычен к тому, как встречают меня в офисе, но от мысли о том, что однажды меня станут встречать не как сына начальника, а как непосредственного работодателя, становится несколько не по себе. Еще пару лет назад фигура отца была осенена для меня ореолом всемогущества, а теперь я все чаще оглядываюсь на возможные риски. — О, а вот и мальчики, — отец поднимает взгляд от документа, который изучает, и жестом отсылает секретаршу из кабинета. Уходя, та дежурно улыбается и захлопывает дверь. Офисный шум, разговоры и телефонная трель тут же смолкают, оставляя нас в тишине, прерываемой лишь едва различимым гулом кондиционера. — Хорошо, что ты смог прийти, Антон. Нам сегодня многое понадобится обговорить и просчитать. Васильев кивает, садясь в одно из кресел напротив дубового рабочего стола. Вальяжно закидывает ногу на ногу, одергивая брючину, и ни жестом, ни взглядом не показывает, что буквально пару минут назад сетовал на разрушенные планы. Я сажусь в соседнее кресло, подтягивая к себе пузатую папку с отчетностью. Мысль о том, что придется перелопатить целую гору документов, отзывается внутри легкой досадой. — Кстати, Антон... — как только отец произносит эти слова, я невольно напрягаюсь, оглядываясь на Васильева, готовящего толстый блокнот на пружине. — Что это за таинственный друг, с которым Алик едет на выходных за город? Черт. Вижу, как взгляд Антона быстро — так, что успеваю заметить его убийственный посыл только я — обращается в мою сторону. К счастью, Васильев совершенно не меняется в лице, когда отвечает беспечно: — Да так. Вы его не знаете. Отец хмыкает, подпирая подбородок кулаком. — Два стрельца, одинаковых с лица, — тянет он язвительно. — Я вас помню еще малявками, которые пешком под стол ходили. Не думайте, что сможете что-то от меня долго скрывать. Вздыхаю с облегчением. Какого бы Антон ни был мнения о моих поступках, он никогда не подставит меня перед отцом. Потом еще выскажет, конечно. В этом ни секунды не сомневаюсь. — Ну что, за работу? — отец указывает на папку, которую держу в руках. — Открывай, пробежимся для начала по основному. Мы погрязаем в разбор документов на несколько часов. Проезжаемся по каждой мелочи, подолгу вникаем в цифры и графики. Я не стесняюсь спрашивать, отец охотно отвечает, а Антон записывает все краткими тезисами в свой блокнот, чертит ему только понятные стрелки и таблицы. Глядя на его сосредоточенное лицо, я преисполняюсь необычной теплой нежностью. Вот он, настоящий друг. Который готов поддержать меня в критической ситуации, прикрыть мою спину. Когда заканчиваем, за окнами уже сияют городские огни, разгоняющие сумрак глубокой ночи. Офис давно опустел, секретарша ушла, оставив ключ, еще два часа назад. — Поезжайте домой, — деланно бодрым тоном говорит отец, доставая из верхнего ящика тумбочки пепельницу и сигары. — Я останусь еще ненадолго. Антон выходит из кабинета, а я подхожу к шкафу, достаю цветастый плед и накидываю отцу на плечи, на секунду задерживая ладонь на его напряженном плече. — Спасибо, сын. — Завтра вряд ли увидимся. Я переночую у Антона, а после школы сразу поеду за город. — Хорошо, — он закуривает, тяжело откидываясь на спинку кресла. — Будь осторожен на дороге. — Ага. До понедельника. Спускаемся с Антоном на подземную стоянку, и я кидаю ему связку ключей. Васильев выглядит крайне удивленным, когда снимает блокировку. Фары машины на мгновение загораются. — Ты доверишь мне вести свою ламборджини? Святая святых? — Хочу бухать по дороге и наслаждаться видом ночного города, — отвечаю без намека на сарказм. Открываю дверь пассажирского сиденья, залезаю в бардачок и достаю бутылку «Джека Дэниэлса». Пить второй день подряд — паршивая тенденция, но меня ожидает не самый легкий разговор. Правда, которую впервые озвучиваешь после того, как долго не решался признать ее даже мысленно, всегда дается с трудом. — А потом закажем китайской еды и поговорим. Антон понимающе кивает, не спрашивая, о чем. Сам догадался. — Ты встретил его в самый неподходящий момент, — замечает он со вздохом, огибая машину, чтобы сесть на место водителя. — Что поделать, — пожимаю плечами, садясь и откручивая пробку. — Разрешения на появление в моей жизни у меня не спрашивали. * * * После физики, когда уходят все, даже Громов с Ромашкой и неугомонный Виктор, Никита подкатывается к моей парте и спрашивает серьезно: — Поверить не могу, ты уговорил Лешу! Ты что, как Аль Пачино, сделал предложение, от которого он не смог отказаться? — Почти, — я улыбаюсь, и Никита несмело улыбается в ответ. Как же ему идет, когда выражение угрюмой мрачности исчезает с его лица. — Я послал к нему Антона. Эта тактика никогда не подводит. Жертва либо соглашается, либо испытывает на себе всю мощь его занудства. Никита смеется. — Охотно верю. Я поднимаюсь, сбрасываю в сумку школьные принадлежности, почти не замечая, как и что делают мои руки. Хочется верить, что это никак не связано с непосредственной близостью Никиты, потому что уязвимость — последнее, что я могу сейчас себе позволить. Если Воскресенский станет слабым местом моей обороны, это могут запросто обернуть против меня. — Как Виктор воспринял то, что ты едешь со мной? — спрашиваю в лифте, чтобы прервать словесный вакуум. Я вижу, какую неловкость испытывает Никита, находясь рядом со мной в инвалидной коляске, как неуклюже его руки касаются колес, и отчаянно хочу вселить в него хоть толику уверенности в себе, но не прямо сейчас. Не в школе, где все провожают нас настороженными любопытными взглядами. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть. — Смеешься? Он вообще против того, чтобы я к тебе приближался, — Никита снова отводит глаза. — Я ему сказал, что поеду к бабушке. Ничего себе. Почему-то мысль о том, что Никита соврал для того, чтобы на выходные вместе со мной оторваться от городской жизни, неясным образом мне льстит. На ум приходит еще кое-что. Не успеваю подумать, прежде чем вопрос срывается с языка: — А Ульяне ты тоже соврал? Никита вздыхает так тихо, что этого почти не слышно за звуком мелодичного звонка, возвещающего о том, что лифт прибыл на первый этаж. — Да. На пустующей после пятого урока стоянке я помогаю Никите перебраться в машину. Подаю ему руку и с готовностью наклоняюсь навстречу всем корпусом — вдруг, решится взяться за плечо? Но он ожидаемо опирается на предложенную ладонь лишь слегка, упрямо сводя к минимуму стороннюю помощь. Я успеваю оказаться в его личном пространстве, почувствовать запах мыла и мятной жвачки, и уже привычный и мне и ему запах «мальборо». Складываю и убираю в багажник коляску, отмечая про себя, что она дорогой известной фирмы. Видно, Леша многое делает для комфорта брата. Иногда и в ущерб себе. Не успеваю закурить, как прибегает Антон с большой туго набитой сумкой, кидая ее в багажник рядом с коляской. Вещи Никиты, которые Васильев предусмотрительно забрал еще вчера, после того, как заехал поговорить с Лешей. — Привет, Ник! — Антон улыбается, пожимая его ладонь, просовывает голову через окно, что-то спрашивая у него. Спокойно докуриваю, старательно напоминая себе, что спешить некуда. Целых три дня впереди. Но почему-то я с жадным неудовольствием отмечаю каждый потраченный час. — Веди осторожно, — Антон подходит хлопнуть меня по плечу и пристально заглянуть в глаза. — Отец номер два, — фыркаю, отводя взгляд. Забота друга понятна: от нетерпения я ведь могу и превысить скорость на шоссе. — Не волнуйся. Все нормально будет. — Звони, если что. — Угу. Сажусь и завожу машину. Никита уже пристегнулся, с воодушевлением оглядывая салон. Как малое впечатлительное дитя. Интересно, сколько раз ему надо будет проехаться на ламборджини, чтобы к ней окончательно привыкнуть? — Давно не ездил спереди, — тянет Никита мечтательно. Я же только улыбаюсь, выводя машину из школьных ворот. * * * Парковая территория загородного дома встречает нас прелым запахом остывающей земли, ансамблем величественных старых дубов и кленов, запахом пожухлой листвы и лучами яркого, но уже не дающего прежнего тепла солнца. Прислуга с готовностью помогает Никите перебраться в коляску, относит его вещи в гостевую комнату, суетливо носится вокруг и расспрашивает о самочувствии, вгоняя его пристальным вниманием в краску. Перестарались. Или я перестарался, когда вчера сухим деловым тоном раздавал указания. Отсылаю их, напоследок сказав экономке Марте, чтобы не уходила со всеми убираться в саду, а была где-нибудь в доме на случай необходимости. — Сильно хочешь есть? — спрашиваю у Никиты, протягивая ему теплую осеннюю куртку. Дачный вариант, который Воскресенскому, судя по энтузиазму, с которым он натягивает куртку, приходится по душе. — Могу попросить Марту сделать чего-нибудь перекусить, пока буду жарить шашлыки. Никита удивленно смотрит на меня, пока я натягиваю куртку пообтрепаннее и влезаю в резиновые сапоги. Осенняя сырость не предполагает ботинок за штуку баксов. — Ты умеешь жарить мясо? — спрашивает Никита пораженно. — А что, не должен? — Я думал, тебе такое неинтересно... — он смущается. — Ты богат, у тебя есть прислуга. — Когда сам делаешь, потом есть вкуснее, — заявляю уверенно. Никита понимающе широко улыбается: — Тогда я шашлыков подожду. Сейчас я рад тому, что у нас по всей территории мощеные широкие дорожки, а у мангала еще и бетонная площадка, удобная для коляски. Никита устраивается поблизости от огня, который я развожу, и протягивает к нему ладони. Я достаю мясо из винного маринада в кастрюле, нанизывая сочные кусочки на шампуры, и складываю на поднос. Ради одного только предвкушающего взгляда Воскресенского стоило ехать на природу. — Пахнет обалденно, — чуть не хнычет Никита, блаженно закатывая глаза. Он нетерпеливо ждет, когда горящие дрова превратятся в угли, и можно будет жарить шашлыки. — И есть хочется зверски. — А я говорил, надо было перекусить, — замечаю менторским тоном и украдкой мягко улыбаюсь. — Потерпи немного. Овощной гарнир тоже будет готов к мясу... — тут только я замечаю, во что он обут. Матерчатые кроссовки, которые уже успели промокнуть неизвестно где. — Блин... Никит, ты охуел? А ну живо снимай промокшую обувь. Он испуганно опускает взгляд и сдавленно ойкает, торопливо наклоняясь, чтобы развязать шнурки. А я тихо вскипаю от злости к самому себе. Хорош, ничего не скажешь. Никита ладно, он ведь не чувствует ни холода, ни сырости, но я обязался его брату, а еще важнее — самому себе, что буду его беречь. Откладываю последний шампур и бегу к дому. Мою руки, захожу в комнату, где лежит сумка Никиты, принимаясь ее перерывать. Не удерживаюсь от того, чтобы понюхать одну из футболок. Если меня так и дальше будет вести от одного только запаха, я очень быстро сойду с ума. Роюсь в одежде, откладываю сумку с медикаментами и нахожу на самом дне теплые шерстяные носки и крем для растирания. Бинго. Захватываю и обычные носки и иду обратно к мангалу. — Ты что это делать собрался с таким зверским взглядом? — бормочет Никита, переводя взгляд с моего лица на тюбик крема, крепко зажатый в кулаке. — Ноги твои растирать, балбес, — отвечаю, садясь перед ним на корточки и по-свойски закидывая его ступню себе на колено. Никита, конечно же, упрямится и протестующее что-то лепечет, но я не слушаю. Выдавливаю немного крема на ладонь. Ментоловый, пахнет характерно резко. — А будешь сопротивляться, я разотру тебя всего и закутаю в шубу. На Никиту угроза действует безотказно. Он вздыхает, отворачиваясь в сторону костра, и, обиженно насупившись, предпочитает больше не возражать. Понимая, что моих манипуляций он не почувствует, я беззастенчиво этим пользуюсь, с силой массируя ступни, легонько оглаживая промежутки между пальцами, проводя ладонью вверх, по лодыжкам. Никогда бы не подумал, что буду растирать кому-то ноги с таким удовольствием. — Алик... Зовет тихо, почти неслышно. Поднимаю голову и натыкаюсь на его пристальный изучающий взгляд. — Что, бессовестный ты борец с собственным здоровьем? — Можно спросить?.. Личное. — Ну, спрашивай, — натягиваю на его ноги сначала обычные носки, а затем и шерстяные, заправляя в них джинсы. — Между вами с Громовым ведь что-то было? Вздыхаю с обреченностью. Конечно, то, что Никита догадается, было лишь вопросом времени. Но Громов снова вмешался в мои планы, своими обиженными взглядами и сквозящей во всем его существе двусмысленной озлобленностью быстро подтолкнув Никиту к таким выводам. Слишком рано происходит этот разговор, слишком. — Все в прошлом, — отвечаю сухо, все еще сидя перед Никитой на корточках. — Мы не сошлись характерами. — В прошлом? — переспрашивает Никита, и я замечаю малейшую тень недовольства на его лице. Если бы только знать наверняка, к чему относится это недовольство. — Потому что он, кажется, еще что-то к тебе испытывает. Говорит об этом так спокойно, будто речь идет не о связи двух парней, а о походе в продуктовый магазин. Внешне я спокоен, но внутри диким боем заходится сердце, разгоняя по организму кровь раза в полтора быстрее обычного. — Собственнические чувства он испытывает, — вздыхаю, отбрасывая упавшие на глаза слегка завившиеся от влажности пряди. Пытаюсь с отрезвляющей рациональностью отрицать волнительное напряжение, повисшее между нами. Но очевидность происходящего отметает все доводы недоверчивого рассудка. Никита легко согласился на поездку вдвоем. Он соврал Ульяне, что едет со мной за город. Он спрашивал о Громове, и неконтролируемые эмоции во взгляде и поджатые губы ясно показали его раздражение при мысли о том, что между нами с Димой еще что-то может быть. Выдох получается неровным. — А что, ты ревнуешь? Ресницы Никиты трепещут, когда он опускает взгляд на лежащие на бедрах руки. Его губы приоткрываются, будто ему мучительно не хватает воздуха, или он хочет слабо возразить, но не решается заговорить. Потому что я прекрасно знаю — в таком случае дрожь в его голосе все скажет за него. Притяжение между нами с самого начала было взаимным. Необъяснимое, но такое мощное, что противиться ему невозможно. Я поднимаюсь, опираясь руками о поручни его коляски, и наклоняюсь над ним, хрипло веля: — Посмотри на меня. Он медленно приподнимает голову, ожидающе глядя в ответ, и тогда я подаюсь еще ближе, невесомо провожу носом по его щеке и касаюсь губами его сухих обветренных губ. Никита не сопротивляется, позволяя мне это, позволяя приникнуть ближе и углубить поцелуй, забыться в стуке собственного сердца, отдающемся во всем теле. Мы знаем друг друга от силы неделю. Никита так неожиданно ворвался в мою жизнь. Один нечаянный взгляд на уроке, один разговор по душам в ресторане, который плавно отдалил нас от Романова и Антона, сидевших там же. Несмелые улыбки, звонок посреди ночи. Голос, который прогонял чувство одиночества и закостенелой тоски. Поход в кино. Общество другого человека, которое впервые не тяготило. Время, проведенное вместе, которое отчаянно хотелось продлить. Никита отстраняется, с трудом переводя дыхание. Я смотрю в его шальные глаза и на раскрасневшиеся влажные от моей слюны губы. — Ого, — только и говорит он. — Это классно... — смущается от пристального взгляда и поясняет тихо: — Ну, с тобой целоваться. Хрипло смеюсь, целуя его еще раз, но на этот раз быстро и невесомо. Никита тянется ближе, стремясь вернуть и продлить поцелуй, но я нехотя отстраняюсь. Надо взять себя в руки. — Мне нужно пожарить мясо, — чего мне хочется в последнюю очередь, так это есть, но я все еще помню, как голоден Никита. — Какое мяс... Черт, точно. Он рассеянно переводит взгляд на мангал, в котором уже образовались угли. Чешет кончик носа в привычном для себя жесте и кивает. Иду к мангалу и устанавливаю все шампуры. Кочергой ворочаю угли, сгоняя их все в кучку, чтобы свинина быстрее прожарилась. Почти не замечаю, как готовлю шашлык. Как Марта приносит пледы, вино, посуду, тарелки с гарниром и салатами, тоже. — У меня сейчас такое чувство, будто я родился для того, чтобы поесть этот шашлык, — на полном серьезе заявляет Никита, облизываясь как кот, пока я снимаю горячее мясо в глубокую тарелку. Закончив с этим, расстилаю на скамье большой пушистый плед, подхожу к Никите и поднимаю его на руки. А он довольно тяжелый: одна мышечная масса бывшего спортсмена чего стоит. — Эй, подожди, ты чего? Переношу его к скамье и осторожно опускаю, тут же закутывая в свободный конец пледа как в шерстяной кокон. Никита смотрит на меня с обиженным выражением, а я только смеюсь, устраиваясь рядом и накидывая второй плед себе на ноги. — Больше не носи меня на руках, — бормочет он невнятно, пока я накладываю ему на тарелку мясо и овощной салат. — Это еще почему? — Я тяжелый. И вообще, сам факт здорово смущает. — Так, — ставлю ближе бокалы и разливаю по ним вино. Постепенно смеркается, и срабатывает автоматическая система освещения. Загораются фонарики вдоль дорожек и на площадке возле мангала, хотя последние солнечные лучи еще касаются верхушек деревьев. — Первым правилом было не считать мои деньги. Вторым будет безропотно позволять носить себя на руках. — Да что вы говорите, ваше высочество! — он ерзает, пытаясь пихнуть меня в бок, но плед смазывает силу тычка. Весело фыркаю и пробую шашлык. То ли на свежем воздухе я нагулял аппетит, то ли мясо хорошо промариновалось и прожарилось. Судя по тому, как Никита набрасывается на шашлык, уплетая его за обе щеки, все сразу. Мы едим, болтаем о всякой ерунде, о баскетболе, ландшафтном дизайне и Звездных войнах. Целуемся. Пьем белое полусладкое вино, точно такое же, как тогда, в ресторане. Курим и снова лениво целуемся. — Никит, — спрашиваю, пристраивая его голову у себя на плече. Марта принесла нам мятный чай, который приятно согревает вкупе с теплом пледов. — Почему ты так легко все воспринял? Я-то, как ты мог догадаться, давно понял, что другой. — А я и не воспринял легко, — спокойно отвечает он, откусывая от печенья. — Я все еще как в тумане, с трудом верю, что происходящее реально. Но у меня есть друг... — он запинается на секунду, — который встречается с парнем. Я долго размышлял об этом и, в конце концов, понял, что не вижу в подобной связи ничего необычного. А когда я встретился с тобой... Не знаю, это и вовсе стало казаться простым и само собой разумеющимся. Он приподнимает голову, чтобы серьезно заглянуть мне в глаза. — Я не рассчитывал, что все произойдет так быстро. Наверное, мне надо будет еще подумать... о ситуации в целом. Я ведь солгал Ульяне и не говорил ей о тебе, а мы с ней шли к тому, чтобы начать отношения, понимаешь? — Понимаю, — легонько целую его, собираю крошки печенья с ямки на его подбородке. С тоской думаю о том, что после выходных у меня не будет возможности так часто напоминать себе упругую мягкость его податливых губ. — Но сейчас можно отложить эти мысли. Можно просто наслаждаться моментом, верно? — Верно. На этот раз он целует меня сам. * * * Переношу его сумку в свою спальню и кладу в кресло у окна. Сейчас, на волне набравшего обороты максимализма влюбленности, я решаю, что умру, если мы будем спать в разных кроватях. Никита без труда закатывает коляску через широкий проем, с любопытством оглядывает просторную светлую спальню, замечает дверь, ведущую в ванную комнату, и еще одну небольшую — в гардеробную. — Давай я скажу это сейчас, чтобы не пришлось краснеть потом, — рассудительно заявляет Никита, складывая руки на груди. — В этот раз я точно не готов пойти дальше поцелуев. — Само собой, — я раскрываю его сумку, медикаменты переставляю на тумбочку, чтобы были в случае чего у меня под рукой. Одежду перекладываю в верхний ящик дубового комода. Оглядываюсь, замечая напряжение, вновь отметившееся в Никитином взгляде. — Слушай, а ведь у тебя... — Да, с чувствительностью у меня все в порядке, — хоть он и старается говорить невозмутимо, щеки тут же краснеют. Я весело усмехаюсь. — И не надо так смотреть! Ты ведь об этом хотел спросить? — Об этом. Но я честно не буду ничего предпринимать. — А прислуга ничего не подумает о том, что мы ляжем в одну кровать? — обеспокоенно уточняет он. Беспечно отмахиваюсь: — Они привыкли. Не сразу понимаю, что только что сморозил. Но Никита тут же подозрительно сощуривается, повторяя вкрадчиво: — Привыкли, говоришь? — Я имел в виду, они привыкли к тому, что я горазд на выходки и разные нестандартные решения, — спокойно выдерживаю его взгляд и лукаво улыбаюсь. — А не то, о чем ты подумал, — выдерживаю недолгую паузу и добавляю уже серьезнее: — Я ни с кем не спал просто так раньше. И после секса не любил, когда кто-то оставался в моей кровати. — О, — Никита тянется почесать кончик носа. Обдумывает сказанное. Я разбираю кровать, потом отхожу, чтобы притащить еще подушек и второе одеяло. — Я душем воспользуюсь? — спрашивает Никита робко. Тут же бросаю подушки и с готовностью дергаюсь навстречу. — Я помогу. — В мытье инвалидов, — говорит Никита, скучливо хмыкая, — нет ничего романтичного. — А мне романтика не нужна, — отрезаю безапелляционно. — Мне нужен ты. * * * Утром приношу в комнату поднос с едой и ставлю на тумбочку возле кровати. Всегда мечтал сделать завтрак в постель, только до этого некому было его приносить. Сажусь на край кровати и осторожно убираю со лба Никиты темную непослушную прядь. Он такой теплый, сонный и домашний, что у меня легонько щемит сердце. Если бы каждое утро начиналось с него. Вспоминаю, как ночью мы обменивались односложными фразами — «не ворочайся», «у тебя холодные ноги», «залезь под мое одеяло, согрей и не жалуйся» — и улыбаюсь. Кажется, даже в борьбе за одеяло с Никитой больше чувств, чем было когда-либо с Громовым. Там были скука и любопытство, подтолкнувшие нас друг к другу. Здесь нечто во много раз сильнее, опаляюще прекрасное и не дающее ровно дышать. Не позволяющее оглянуться на доводы разума. Вздыхаю, думая о том, что с удовольствием остался бы здесь навсегда, в обособленном мире вместе с ним. Если бы только мне дали дождаться собственного совершеннолетия. Для меня бы больше не было преград. Почти полтора месяца, и я смогу делать то, что хочется, а не то, что требуют обстоятельства. Матрас слегка прогибается в мою сторону. — Ого, ты уже проснулся, — Никита, не открывая глаз, нащупывает мою ладонь и прикладывает к своей горячей со сна щеке. Улыбается. — Чем так вкусно пахнет? — Блинчики, кофе и домашние кексы, — перечисляю, наклоняясь, чтобы поцеловать его, неторопливо скользнуть языком по его сухим послушно приоткрывшимся навстречу губам. — Доброе утро.