Мне уже не больно

Загородный дом Алика, наверное, больше Версальского дворца. Чего стоит один зал домашнего кинотеатра, который не уступает в размерах вип-залам городских. Я как раз перебираюсь на большой бесформенный пуфик в нескольких метрах от экрана, когда слышу шаги в коридоре за дверью и приглушенный расстоянием недовольный голос Алика, разговаривающего по телефону. — Смолов, я просил не беспокоить меня на выходных... — тон такой резкий и холодный, что по спине бегут мурашки. Со мной он разговаривает совершенно иначе. — Если бы даже я собирался войти с тобой и Романовым в долю, очевидно, я бы претендовал на большие проценты... Алик заглядывает в зал, видит меня и слегка отворачивается, стремясь скрыть раздраженный взгляд. Дневной свет, льющийся из коридорных окон, очерчивает его красивый профиль и чувственные недовольно сжатые губы. — Не то у меня положение, и не тот возраст, чтобы безрассудно браться за такой рисковый бизнес, — произносит он уже спокойнее. — На старте не таким занимаются... Позвони секретарше отца, скажи, что от меня, и оставь контакты. Это все, что я могу сейчас тебе сказать. Он бросает трубку. Телефон тут же звонит вновь, на что Алик реагирует очень просто — выбрасывает его в коридор, где он с глухим звуком разбивается о мраморный пол, и захлопывает дверь. — Ты выбросил айфон, — замечаю ему таким тоном, будто он этого не заметил. — Куплю новый, — отзывается Алик мрачно. — Чтобы эта трезвонящая дрянь отвлекала меня... ну уж нет. — Так телефон для того и нужен? — я все еще поглядываю на дверь, раздумывая, как часто Алик обходится так с навороченной техникой. Определенно, надо отучить его выбрасывать деньги на ветер, даже несмотря на то, что мне было велено не лезть в финансовые вопросы. — Для сообщения с внешним миром. Алик спускается ко мне по широким ступеням, садится на мой пуфик, так что я сползаю прямо ему под бок, и с хитрой ухмылкой говорит: — Зачем мне сообщение с внешним миром? — он наклоняется, опрокидывая меня на спину, а сам нависает сверху, так что я вижу, как темнеют его глаза из-за расширенных зрачков. — Когда у меня есть ты. Он целует меня, так напористо и жадно, что у меня перехватывает дыхание. Я еще не успел привыкнуть к его аппетитам до поцелуев, но у меня каждый раз от восторга сильнее бьется сердце. Если поцелуи с Ульяной были спокойными и практически не вызывали никаких чувств, то губы Алика, впивающиеся в мои, заставляют забывать, кто я такой, от приятного волнения и довольства. — Постой, погоди... — с трудом отстраняюсь, упираясь ладонями ему в грудь. — А о каком бизнесе шла речь? Алик хмурится. — Хороший мой, голову себе не забивай. Обращение, несомненно, приятное, и здорово сбивает с толку. Но я не отступаю и произношу язвительно: — О, ну конечно. Быть может, я лучше забью себе голову алгеброй? Утром я действительно спохватился, что не сделал домашнее задание, но Алик тогда не дал мне даже книгу достать. Вот и сейчас он смотрит на меня с таким выражением, что становится ясно — уроками мне заняться на выходных не светит. — Какая алгебра, ты с ума сошел? — Тогда рассказывай. — Вымогатель, — вздыхает Алик, ложась на спину. Пуфик достаточно большой, но нам все равно приходится лежать впритирку, чтобы не скатиться на пол. — Игорный бизнес. В городе строят еще одно казино, и его многие хотят прибрать к рукам. Мне предлагают долю. — За что? — мне действительно интересно, есть ли какая-то причина помимо того, что Алик богат, обаятелен и харизматичен настолько, что я, будь у меня казино, отдал бы ему его целиком, без всяких долей. — Мне скоро восемнадцать, — пожимает плечами Алик, глядя в потолок. — Я начну вести свои дела, стану официальным лицом в компании отца. У моей семьи большие связи в среде управленцев города, в полиции. Многим будет выгодно, если я буду их партнером, а не конкурентом или, того хуже, врагом. — Ясно, — нет, ну а что еще сказать? Я к своим почти полным восемнадцати в экономике и бизнес-планировании понимаю ровно столько, чтобы закрыть соответствующие предметы в лицее на четверки. А Алика всю жизнь воспитывали для управления гигантской производственно-торговой империей. Я уже успел прогуглить фамилию Милославских. — А почему ты не хочешь взять себе долю? — Твоего покорного слугу, — Алик усмехается, выдерживая театральную паузу, — не устраивает доля в тридцать процентов. Слишком маленькая цена за регулирование вопросов с легавыми и вложения, которые, как предполагается, я сделаю. — Блин, ничерта не понимаю в этом, — сознаюсь с досадой. — Тебе и не надо понимать, — мурлычет Алик и снова лезет целоваться. Неугомонный. Я расплываюсь в дурацкой улыбке. — За тебя буду я понимать. Крупный бизнес это не для тебя. Не успеваю ничего ответить — его горячие губы касаются моих, целуют в подбородок, в шею, язык проходится по кадыку. Я со свистом выдыхаю через зубы, когда Алик принимается покусывать то место, где шея переходит в плечо. Все бы ничего, только чувствую, как кровь приливает к паху и напрягается член. Этого только не хватало. Алик, кажется, замечает, в чем моя проблема, потому что приподнимает голову и бесновато усмехается, глядя мне в глаза. — А ведь я могу помочь, — произносит он низким хриплым голосом, от одного звука которого у меня кружится голова. — Еще чего, — бормочу невнятно, пытаясь его оттолкнуть, но слабо в этом преуспевая. — Ты обещал, что ничего не будешь делать. — Я обещал ничего не делать против твоей воли, — поправляет Алик, облизывая пересохшие губы. Только теперь я замечаю, что возбудился и он. — А тело твое, кажется, не сильно против. — Зато я против! — возражаю смущенно, где-то внутри чувствуя досаду оттого, что не смогу позволить себе роскоши близости. Не так быстро. Не соврав друзьям, где я нахожусь. — Алик, ну давай подождем?.. Он, видимо, замечает, что и я сопротивляюсь не от нежелания, и становится серьезным. — Конечно, Никит. Столько, сколько захочешь. Алик легко переключается на стороннюю тему, хотя я прекрасно понимаю: стояк — это стояк, неудовлетворенное желание — это всегда неприятно даже физически. — Фильм выбрал? — спрашивает он, неторопливо поднимаясь, чтобы найти джойстик управления системой. — Угу. Что сам хочешь — «Малавиту» или «Однажды в Америке»? — Ого, тебя на кино о мафии потянуло, — удивляется Алик. Свет гаснет от нажатия пары кнопок, на экране появляется строка ввода для поиска по названию. — Атмосфера опасности — это круто, — заявляю уверенно. — Разве что только в кино, — вздыхает Алик, подтягивает еще один пуфик и устраивается рядом. — Ладно. Давай «Малавиту». * * * — Никит, а кем ты хочешь стать? — спрашивает Алик, намыливая мою голову и, кажется, сооружая «рожки» из погрязших в пене волос. Я сижу в горячей ванне, прислоняясь спиной к его груди. Второй раз не стыдно, даже привычно уже. «Чего я там не видел?» — спросил тогда Алик, вырвав из моих рук полотенце, которым я пытался прикрыться. Действительно, все уже видел. А касаться друг друга приятно и легко, как не было раньше никогда и ни с кем. Оказывается, бывают в жизни люди, перед которыми если и стесняешься, то только для проформы, потому что по-настоящему смутиться не получается. Задумываюсь над его вопросом и какое-то время молчу, гоняя пену туда-сюда и млея от массирующих кожу головы пальцев. — Раньше хотел стать профессиональным спортсменом, — говорю наконец, вновь чувствуя укол пресловутого сожаления. — Теперь уже глупо о таком думать. Пройдут годы, прежде чем физиотерапия даст результаты. Я не могу ждать так долго, да и к тому моменту растеряю все навыки, форма будет не та... Пальцы Алика выскальзывают из моих волос, он за плечи притягивает меня ближе и губами касается ушной раковины. — Ты сможешь ходить? — Нескоро, — отзываюсь, с удивлением понимая, что сказал пока только ему. Даже брат еще не знает наверняка, а с Аликом я поделился. Верно, это что-нибудь, да значит. — Но смогу. — Значит, однажды будешь играть в баскетбол для себя, — просто говорит Алик. Уверенность, с которой он это озвучивает, отчасти передается и мне. — А теперь давай подумаем, в какой университет тебя отправим. Забавно. Еще месяц или два назад я был против даже того, чтобы заканчивать одиннадцатый класс. Настолько окружающая действительность казалась бесполезной и исковерканной. Единожды пытался убить себя, с претенциозностью и решимостью отчаявшегося человека залезая в холодную ванну со скальпелем в руках. А теперь сижу в горячей ванне с парнем, который мне нравится, и обсуждаю с ним мои перспективы на поприще образования. Жизнь — это странная, непредсказуемая штука. — У меня с гуманитарными предметами хорошо, — произношу неуверенно. — Естественные тоже неплохо и нравятся мне больше всего. А с точными хуже: алгебра вообще на грани тройки. — У тебя, если так подумать, море перспектив. Некоторым вообще все с трудом дается, — фыркает Алик. — Хорошо. Давай рассмотрим естественнонаучное направление, к примеру... * * * Утром, когда Алик уходит проверить, как сад готовят к зимнему периоду, я наконец-то делаю домашку по алгебре и решаю заняться его ноутбуком. Дорогой, но уже с расцарапанным экраном и клавишами, западающими из-за крошек не то чипсов, не то печенья. Нахожу в комоде влажные салфетки для техники, выключаю ноут и принимаюсь методично его протирать. — Ты что это делаешь? — Алик заходит в спальню и идет в ванную мыть руки от земли и песка. — Ноутбук твой чищу, — отковыриваю клавишу пробела и вымываю из-под нее пыль и грязь. — Как ты на нем вообще работаешь? Это же ужас. Тебя не учили, что есть над клавиатурой нельзя? Алик возвращается, вытирая руки полотенцем, и удивленно вздергивает брови. — Какая разница? — отзывается он с легким намеком на раздражение. — Все равно, когда выйдет следующая модель, я куплю новый. — Ну уж нет! — я заканчиваю и включаю ноут. — Он этого года. Другой тебе пока не нужен. — И что, мне сидеть с устаревшей моделью, как лоху? — спрашивает он недовольно. — Да надо мной все ржать будут. — Переживешь. Жизнь это не бег за брендом, — отрезаю невозмутимо. Надо же вбить ему в голову, что халатное отношение к вещам, которыми пользуешься, потом плавно перетекает в халатное отношение ко всему, в том числе и к людям. Ноутбук включается, я щелкаю по иконке пользователя, и выскакивает поле для ввода пароля. Навскидку вбиваю дату дня его рождения, и мгновенно появляется заставка рабочего стола. Никакой интриги. — Как ты это сделал? — лицо Алика вытягивается, и я не выдерживаю, весело смеясь. — Эх, какое себялюбие, Александр Милославский! — вздыхаю театрально и откидываюсь на подушку. — А ведь на твоей странице «вконтакте» это есть в разделе личной информации. — Ах так, — Алик сощуривается, подходит и отнимает у меня ноутбук. — Сейчас поменяю. Когда твой день рождения? — Двадцать пятого ноября. — Ты старше меня на четыре дня, — замечает он, копаясь в настройках. Я исподволь любуюсь его сосредоточенным лицом и властным тоном произношу: — Вот и слушайся старших. Никаких новых ноутбуков в ближайшие два года. — Блин, вот не умеешь ты жить с размахом и другим не даешь, — вздыхает Алик, но по едва заметной улыбке, скользнувшей по его губам, я понимаю — он не против. * * * Возвращаемся в город мы молча. Я раздосадован тем, что выходные пролетели так быстро, и, если говорить начистоту, не совсем понимаю, как себя вести по возвращении домой. Кто мы теперь друг для друга? Не встречаемся ведь, да и дружбой эти отношения не назовешь. Дружба между Аликом и Антоном, мной и Виктором, а здесь скорее бешеное притяжение, которое вселяет в меня по-детски наивную уверенность — порознь я уже не смогу. Алик тоже не произносит ни слова, становится каким-то замкнутым, холодным и неуловимо чужим. Мрачно уставился на дорогу, изредка щелкает каналы на радио, пока не находит «Бизнес фм» и не останавливается на нем, не то действительно вслушиваясь в сводку новостей, не то просто оставляя монотонный голос ведущего в качестве фона. — Кофе будешь? — спрашивает, когда тормозим на заправке. Из кармана он достает бумажник и айфон, и я даже не сразу понимаю, что это новый телефон, а не тот, что он разбил на днях. Видимо, держал про запас. Почему-то эта незамысловатая деталь разрушает приятную иллюзию того, что мы на самом деле были вдвоем в обособленном мире. — Ага, — слегка кашляю, чтобы избавиться от кома в горле. — Капучино. Теперь у меня появляется возможность ехать, маскируя нервное напряжение за глотками из бумажного стаканчика. От Алика буквально веет холодной яростью, и я не понимаю, в чем же дело, пока он не тормозит у моего подъезда и не отстегивается. Он наклоняется ко мне, пристально всматриваясь в мое лицо, будто пытается запомнить все до мельчайших подробностей, и говорит хриплым голосом: — Никто о нас не должен знать. — Почему? — у меня не хватает самообладания для нормальных вопросов, когда он оказывается так близко. — Так надо, — вздыхает, поджимая губы, и с трудом отводит взгляд. — Пока так надо. Объяснить прямо сейчас я ничего не смогу. Вот и все. Конец прекрасным выходным, теплу чужого тела и рук, которые обнимают во время сна. Открытым улыбкам, которые не надо прятать. — Понятно, — говорю максимально отстраненным тоном и начинаю отстегиваться, но Алик вдруг резко хватает меня за руку и тянет на себя, жарко и нетерпеливо целуя. У меня мгновенно исчезают все мысли в голове, остается только желание прижаться ближе и послушно отвечать на поцелуй. Мне кажется, это длится целую вечность, но заканчивается и она. Алик отстраняется, тяжело дыша, и сбивчиво произносит: — Это не потому, что я наигрался и мне хватит. Ты мне веришь? Я закрываю глаза. И очень тихо и искренне отвечаю: — Верю. * * * Когда закатываюсь в квартиру и Лешка заносит мою сумку, я замечаю на коврике у порога пару женских туфель на каблуках. Не назвал бы себя очень внимательным до деталей женского гардероба, но я сразу понимаю, кому принадлежат лакированные красные туфли без единой пылинки и намека на пятнышко осенней грязи. Пальто и белый медицинский халат, примостившиеся на вешалке возле сиротливой Лешкиной куртки, подтверждают мою догадку. Проследив за моим взглядом, Леша беззаботно сообщает: — А к нам Василиса зашла. Хочет спросить тебя про самочувствие. Не Василиса Андреевна. И даже не «твой школьный психолог». Я не могу сдержать ехидной улыбки и вкрадчивого вопроса: — И как давно она к нам зашла? Леша не краснеет: он всегда, сколько я себя помню, был очень сдержанным в плане эмоций. Но взгляд все-таки отводит и чешет кончик носа, делая вид, что не произошло ничего необычного. — Ну, мы чай уже успели попить. С конфетами, которые Виктор занес. Черт. Значит, Вик уже был здесь и поговорил с Лешкой без моего присутствия. Наверняка ведь выяснил, что на выходных я вовсе не к бабушке катался. Но с этим я разберусь чуть позже. — Леш, — я подаюсь вперед и с серьезным видом маню его пальцем. Он обеспокоенно наклоняется ближе, думая, что сейчас я сообщу ему нечто очень важное. Но я только тихо и горячо выдыхаю ему в ухо: — Она же лет на десять тебя старше, Дон Жуан недоделанный. — Да иди ты! — злится Лешка, отскакивая от меня с выражением вселенской обиды на лице. Я улыбаюсь, довольный произведенным эффектом, но добавить ничего не успеваю. Из кухни выглядывает Василиса. — Привет, Никита. Непривычно видеть ее не в юбке, а в низко сидящих темных джинсах и рубашке с коротким рукавом. Надо сказать, с такой фигурой Василисе идет любая одежда. — Здравствуйте, — я все еще широко улыбаюсь, замечая краем глаза, как в Лешке активизируется режим крутого парня. Он расправляет плечи, принимая вид таинственный и важный, и небрежно опирается рукой о дверной косяк. Но если я сейчас рассмеюсь, боюсь, брат со мной месяц разговаривать не будет. — Давай в твою комнату, поговорим, — Василиса, совершенно не смущаясь, сворачивает в спальню и ждет, пока я закачусь следом, чтобы прикрыть дверь. — Обезболивающее пил на выходных? — Нет... — у окна я разворачиваю коляску, прикидывая в уме, брал ли вообще упаковку в руки. Она вроде бы стояла у Алика на тумбочке, но я ни разу не попросил достать мне таблетку. — Не болело ничего. Василиса выглядит приятно удивленной. Она достает потрепанный блокнотик из заднего кармана и что-то в нем чиркает огрызком карандаша. — Так ты все-таки принимал горячие ванны, как я советовала? Я ей на прошлом приеме сказал, что не люблю принимать ванны и обычно обхожусь легким контрастным душем. Но на выходных мы с Аликом действительно два раза подолгу торчали в горячей воде. — Ага, — подумав немного, на всякий случай добавляю: — С солью морской. — Очень хорошо, — Василиса улыбается, с какой-то особенной добротой. — Продолжай в том же духе. Я еще Леше скажу об этом. Вот опять. Не Алексей Григорьевич и даже не Алексей. Этот факт заставляет меня хорошенько задуматься. Либо я воображаю себе невесть что, либо выходные приятными были не только у меня. — Это все, что меня интересовало. Об остальном поговорим на приеме через неделю. И не забудь, пожалуйста, что в понедельник у тебя вместо русского в расписании физиотерапия, — напоминает она, убирая блокнотик и направляясь к выходу. Я смотрю ей в спину, потом наблюдаю из-за неплотно притворенной двери, как Леша в коридоре помогает Василисе надеть пальто. Она пожимает ему руку, продолжая давать какие-то инструкции. Лешка деловито кивает. Вроде бы обычно прощаются. Но потом я одергиваю себя. То, что Алик прощается при помощи жарких долгих поцелуев, вовсе не значит, что все остальные поступают также. Я решаю, что еще попытаю Лешку на эту тему, и достаю телефон, чтобы наконец-то набрать Вику.