Мне уже не больно

Просыпаюсь оттого, что становится трудно дышать, и жар вкупе с пульсирующей болью концентрируется в нижнем отделе позвоночника. Откидываю одеяло, осторожно перебираюсь на коляску, стоящую возле кровати. От прикосновения к ее холодной спинке меня, потного и привыкшего к теплу кровати, тут же пробивает озноб. Беру из пачки таблетку обезболивающего и катаю ее на языке, а потом глотаю прямо так, без воды. Замечаю свет, пробивающийся из коридора, и медленно кручу колеса, тихо подкатываясь к двери. Заглядываю в щелку. Дверь, ведущая на кухню, распахнута настежь. Вижу Лешку и Василису, пьющих чай под мерное приглушенное бормотание радио. На Василисе растянутые тренировочные штаны и белая домашняя майка. Ее темные густые волосы, влажные после душа, распущены по плечам. Лешка сидит, опираясь локтями на стол, все в той же одежде, в которой вернулся с работы. — Он стал пить так же много обезболивающего, как в начале сентября, — Леша устало трет глаза, запускает скрюченные пальцы в волосы и пытается пригладить растрепавшуюся челку. Про меня говорит. Действительно, уже две недели прошло, или сколько там, а я выпил всю пачку. По ночам меня статично мучают то кошмары, ледяным прикосновением сжимающие грудь, то боль, приходящая вместе с опоясывающим жаром. Просто так, пережидая, от нее не избавиться. Если не терпится снова заснуть, до настойчивого зуда в глазах и тяжести в голове, хочешь не хочешь, приходится глотать колеса. Василиса вздыхает и откидывается на спинку кухонного дивана. — Леш, давай оба возьмем отпуск? — предлагает она задумчиво, уставившись невидящим взглядом в потолок. — Увезем Никиту к морю, где потеплее, сменим ему обстановку. — Он и без того забил на учебу, — качает головой Лешка. — Еще пара вызовов от его учительницы алгебры, и его вышвырнут из лицея, не посмотрев на льготу. Пусть хотя бы появляется на уроках. — Тогда давай переедем на время ко мне, — упрямится Василиса. Она наклоняется к Лешке через стол и накрывает его ладони своими. Пытается заглянуть ему в глаза. — В центре у меня трешка. Лифт для коляски удобный. Там вас не будут доставать с расспросами. К нам очень часто стали заходить незнакомые люди, не то юристы, не то адвокаты, не то просто служащие крупных компаний. Они не устают пытливо спрашивать, знаю ли я Александра Милославского, и какие отношения нас связывают. Я неизменно невыразительно отвечаю, что он мой куратор в лицее, хотя обязанности свои уже не выполняет. И это все, что нас когда-либо связывало. Лешка вздыхает. Достает из кухонной тумбочки пепельницу и пачку «Мальборо». Прикуривает, зажав губами сразу две сигареты, и одну протягивает Василисе. — Может, так и стоит поступить, — говорит Лешка после пары глубоких затяжек. Смотрит на Василису с кривой печальной ухмылкой, от которой у меня щемит сердце. Как же я не люблю отчаяние, написанное на его лице. — Что я за брат такой, если не могу обеспечить Никите спокойную жизнь? — Вот только не надо винить себя, — отрезает Василиса, выпуская дым и осторожно стряхивая пепел с кончика сигареты. Сейчас я благодарен ей, что она не дает Леше с головой погрузиться в самоуничижение, потому что он последний, кого я буду винить в сложившейся ситуации. Я сам несу ответственность за то дерьмо, в которое вляпался, и больше никто. — Все образуется. Мы со всем справимся. Лешка поднимает на нее взгляд. Улыбается с облегчением и усталой благодарностью. — Василиса. Ты знаешь, что ты чудо? — бормочет он. Пересаживается к ней на диван и нежно целует ее в голое плечо. — Знаю, — фыркает Василиса и гладит Лешку по спутанным волосам. Тушит окурок в пепельнице. — В этом и мой интерес есть. Спать вдвоем на твоей полуторной кровати — пытка. Лешка тихо смеется. Впервые за прошедшие две недели я несмело улыбаюсь в темноте комнаты, вторя его радости. Лицевые мышцы тянет с непривычки. Василиса — первая женщина в нашей семье после смерти мамы. Уверен, она, невзирая даже на ярые протесты, обязательно позаботится обо мне. И, что самое главное, она позаботится о Лешке. * * * Леша удивляется тому, что на переезд я соглашаюсь легко и без лишних препирательств. Более того, я приглашаю Вика помочь, и вдвоем мы справляемся с упаковкой моих вещей в коробку всего за пару часов. Медикаменты собирает и сортирует Василиса, она же берет на себя постельное белье и вещи брата. Лешка только ходит за ней, бормочет невнятно, что уж трусы и носки мог бы сложить и сам, но по большей части только мешается у Василисы под ногами. — Леш, я даже спрашивать не буду, что это такое, — вздыхает она обреченно, кидая огромный кулек грязных носков, который достала из пыльного пространства за шкафом, в отдельный пакет. — Когда приедем, надо будет срочно все перестирать. Я посмеиваюсь над тем, как Лешка краснеет и бормочет что-то в свое оправдание, рассеянно перекладывая рубашки с одного кресла на другое и не зная, куда бы приткнуться с помощью. Когда в квартире не остается ничего неупакованного, Вик с Лешкой сгружают коробки и сумки во вместительный багажник джипа, а все, что не влезло, заталкивают в серебристую «Тойоту» Василисы. — Может, оно и к лучшему, что вы переезжаете, — говорит Вик, глядя, как за окном машины проплывают безликие фасады домов, как растет в размерах городской пейзаж — от приземистых кучных пятиэтажек к высоким зданиям центра, за которыми не видно пасмурного серого неба. — Тебя наконец-то оставят в покое... — он смотрит на меня, будто бы раздумывая, говорить, или нет. — Слышал про отца Алика? У него вчера остановка сердца была, еле откачали. Я проклинаю себя за то, что не могу отнестись к новости безразлично. Это все еще задевает меня, заставляет смутно беспокоиться. Даже после того, как я узнал, что мать Алика сбила моих родителей два года назад, а его отец отмазался и не выплатил компенсацию ни нам, когда деньги требовались как никогда остро, ни другим жертвам аварии. Даже после того, как меня стали одолевать люди в строгих костюмах, жаждущие знать, отношусь ли я хоть косвенно к делам Милославских. Даже теперь, когда Алик если и появляется в лицее, то смотрит на меня как на пустое место, без презрения или ненависти, а с простым равнодушием. Даже когда Громов рассказал всем в классе о том, что Алик наигрался немощным инвалидом и бросил. И я все равно переживаю за Алика, за его отца и судьбу компании, которая находится на временном управлении заместителей. Даже по-человечески разозлиться я не могу. Докатился. Ничего не скажешь. — Не слышал, — отзываюсь тускло, подпирая подбородок кулаком. Всем своим видом показываю, что развивать тему не намерен, и Виктор понимающе замолкает. * * * В лицее все по-прежнему. Сижу, тупо уставившись на доску, изредка, когда одолевает желание, записываю что-то под диктовку. В остальном же мысли разбегаются, и в голове становится так пусто, что я почти забываю о ноющей тупой боли, засевшей под сердцем. Не замечаю взглядов одноклассников — ни ехидных, ни насмешливых, ни даже сочувственных. Не замечаю Алика, сидящего в противоположном конце класса. Когда учителя обращают внимание на мое безделье, утыкаюсь в тетрадь, пишу пару слов и снова отвлекаюсь на любование видом из окна. Идет первый снег, кружится в стылом прозрачном воздухе, оседает на мраморных статуях парковой территории и тут же тает, покрывая пухлые лица статуй-херувимов влажной пленкой. Город тонет в снежной белой взвеси, взметаемой порывами холодного ветра. Приближается зима. Позади меня садится Антон, наклоняется, так что я чувствую его горячее дыхание у себя на шее. Когда учитель отворачивается, он шепотом спрашивает: — Ты уже два дня не появлялся у себя в квартире. Переехал? Издаю легкий скептический смешок. Интересно, его Алик подрядил за мной следить? Оставят ли меня когда-нибудь в покое, или им мало моего отчаяния и унижения? — Не твое собачье дело. — Ник... — тянет Антон умоляюще. — Все совсем не так, как тебе кажется. — Ага, — отзываюсь язвительно, едва не соскакивая с шепота на громкое бормотание, — и третьеклашки, которые называют меня педиком и подсовывают мне в сменку тухлые яйца — плод моего больного воображения. Виктора сегодня нет, он с родителями делает на кухне ремонт, и я начинаю слегка беспокоиться, как бы меня Антон после урока не зажал где-нибудь в углу и не вытряс адрес силой. Раньше он казался мне славным малым, добродушным и миролюбивым, но теперь я не знаю, чего от него ожидать. — Ник! — повторяет Антон настойчивее, но тут подключается сидящий рядом Дубль. Я даже вздрагиваю, когда он выключает игрушку «Май литтл пони», откладывает айфон на край стола и всем корпусом поворачивается к Антону. — Васильев, поимей совесть, — говорит он тихим угрожающим басом. Карие глаза из-под его русой челки смотрят неожиданно злобно для флегматичного Дубля. — Если бы Никита не был в инвалидной коляске, он бы уже давно тебе морду начистил, сам знаешь. Так что захлопни варежку, у меня из-за твоего бубнежа Эппл Джек не апгрейдится. Понятия не имею, что такое Эппл Джек, но Антон от неожиданности отстраняется, покорно садится обратно на стул и молча открывает учебник. Дубль тем временем поворачивается ко мне и без улыбки сообщает: — Аполлинарий. — Что? — переспрашиваю хрипло, сомневаясь, что правильно расслышал. Если быть до конца откровенным, я вообще не уверен, что все это мне не снится. — Зовут меня Аполлинарий, — поясняет Дубль, глядя на меня немигающим взглядом карих глаз. — Смолов. Сын владельца сети казино. В этом лицее все представляются, сразу же говоря, чьи они дети, чтобы яснее обозначить статус и финансовое положение. Зато теперь мне ясно, почему у него покерное погонялово Дубль. И почему у него вообще есть прозвище — с таким-то именем. — А Триплет — это твой брат? — спрашиваю, подстегнутый любопытством и неожиданной разговорчивостью Дубля. Тот снова включает айфон, торопливо водит пальцами по сенсорному экрану и кивает: — Ага. Федя, мы с ним двойняшки. Он ща умотал на Гавайи с одной цыпочкой... А теперь не мешай, а то я этот уровень весь день прохожу. Для Дубля это уже верх социальной активности, поэтому я благоразумно решаю не лезть. Только тихо говорю «спасибо» и наконец-таки концентрируюсь на химических формулах на доске. * * * Мне снятся ласковые руки, массирующие мне плечи, притягивающие ближе для легкого поцелуя в висок. Снится размеренный голос Алика, даже его дыхание, касающееся шеи перед тем, как там же отметятся прикосновением сухие губы. Просыпаюсь я не от боли — от желания, жаром концентрирующегося в паху. Ком жгучей обиды застревает и царапается в горле. Я гляжу в большое окно спальни, которую выделила мне Василиса, и с отчаянием думаю о том, что все бы отдал, лишь бы перестать хотеть его. Хотеть быть рядом с ним. Алик как наваждение или назойливая мысль, к которой приведет любое размышление, любой едва различимый намек. Болезнь, поразившая все клетки мозга разом. Под одеялом я опускаю ладонь, оттягиваю резинку пижамных штанов и, стиснув зубы, сжимаю в кулаке вставший член. Всхлипывая, веду рукой вверх-вниз, утыкаюсь горящим от стыда лицом в пухлую подушку, увеличиваю темп. Проклиная самого себя за слабость, представляю себе Алика, его горячую тяжелую ладонь, которой он меня ласкает. Представляю, как он нежит пальцем уздечку, как грубо сжимает мошонку, как трет подушечкой большого пальца болезненно чувствительную головку. Как хрипло шепчет «хороший мой», зубами захватывая мочку моего уха. Возбуждение накатывает с новой силой, перед глазами пляшут темные пятна, когда я, дыша через раз, бурно изливаюсь в ладонь. Наслаждение растекается по жилам вместе с кровью, а потом стынет и растворяется ночным мороком на обратной стороне век. В горле становится сухо, а в голове уже привычно пусто. Как это унизительно — кончать, представляя того, кто сыграл с тобой злую шутку, втоптал в грязь, показав твое настоящее место в племени изгоев. Безумно себя за это ненавижу. Утром за завтраком я с мазохистским удовольствием ударяюсь в депрессию и самобичевание, думая о том, какой я на самом деле безвольный слабак. Ложкой гоняю в молоке шоколадные шарики несквик и упрямо игнорирую овсяную кашу со смородиновым вареньем, которой Василиса пытается меня накормить. — Если потом увижу, что ты в кафетерии перебиваешься пирожками, я тебя придушу, — угрожает Василиса, отбрасывая в сторону профессиональную этику психолога. Она легонько шлепает меня кухонным полотенцем по плечу. — Блин... — отзываюсь с досадой. — А я и забыл, что ты можешь следить за мной в лицее. Василиса вздергивает тщательно подведенные брови, но никак это не комментирует. Ну а что, наши приемы проходят теперь на дому, легко забыть, что она — школьный сотрудник. — Тебе надо нормально питаться, — произносит Василиса уже мягче, садясь на стул напротив. Кухня оформлена в черно-белых тонах, просто, но с особым изяществом, как, впрочем, и вся квартира. — И учиться, кстати, тоже. Хотя бы пытаться, не то тебя исключат за неуспеваемость. — Не исключат, — заявляю самоуверенно и ехидно улыбаюсь. Настроение чуть приподнимается, не то из-за теплого чая с медом, который согревает внутренности, не то из-за уютной обстановки этого утра. — А все из-за моего хитрого плана. Ты теперь встречаешься с моим братом, а значит, я все равно что близкий родственник школьного сотрудника. У меня особая квота. Василиса с улыбкой закатывает глаза. — Значит, это все было твоим коварным планом? — спрашивает она, театрально всплеснув руками. — А Леша об этом знает? — Пребывает в блаженном неведении, — шепчу серьезным тоном, замечая, что по коридору в ванную, зевая, проходит Лешка, почесывая пятерней в затылке. Мы с Василисой приглушенно смеемся. — Кстати, — говорит она, указывая на букет в вазе, примостившийся на широком подоконнике. — Когда мусор выносила, нашла цветы на коврике у порога. Без карточки, без визитки. Может, кто-то ошибся порогом, но букет красивый. Я оглядываюсь, пристально разглядывая букет. Настроение тут же портится. Тут и пояснительной открытки не надо: видно, что цветы не из тех, какие в салонах выставляют на продажу. Домашние, не сезонные — с солнечной рудбекией, пышными сиреневыми голландскими георгинами, календулой и даже маленьким подсолнухом. Зная о том, что у Алика дома огромный зимний сад, где круглый год растут роскошные цветы, я сразу понимаю, что означает этот букет. Он знает, где я теперь живу. — Угу, красивый. Достаю телефон, нахожу в социальной сети вкладку диалога с Антоном и пишу: «Что ему от меня нужно?» Ожидая ответа, принимаюсь за кашу. Не пропадать же еде. Антон отзывается практически мгновенно: «Чтобы ты подождал...» Усмехаюсь, отправляя в рот очередную ложку, щедро сдобренную свежим смородиновым вареньем. «Чего подождал? Окончания выпускного класса? И так мечтаю поскорее забыть ваши лица». Антон упрямо строчит что-то в ответ, а я отстраненно думаю, какие бы слова могли реабилитировать Алика в моих глазах. Быть может, у него есть достойное объяснение и тому, что он резко оборвал со мной все связи, ничего не объяснив, или тому, что когда кто-то в школьном коридоре выплевывает мне в спину «педик!», он проходит мимо, будто происходящее его совсем не трогает. «Дай ему время. Пожалуйста». Я читаю это и убираю телефон в карман форменного пиджака. Кто бы мне дал время. Забыть, притерпеться к разочарованию и боли. Спустя два месяца я снова возвращаюсь к блеклому существованию, лишь отдаленно напоминающему настоящую жизнь. * * * Когда Василиса выгружает меня на школьном дворе и уходит взять у охранника ключ от кабинета, я неторопливо курю и наслаждаюсь видом планирующих на мощеную площадку снежных хлопьев. Крупные, быстро тающие, они превращают окружающий мир в зимнюю сказку. Трогательно хрупкую, воздушную и недолговечную из-за осеннего перепада температур. Я даже почти забываю о том, что надо ехать на алгебру, и что уже отзвенел второй звонок, когда мое уединение нарушает Громов. Он идет ко мне, сунув руки в карманы отутюженных брюк. Ровный, как струна, с немигающим акульим взглядом вечно чуть сощуренных глаз. Его волосы идеально ровно уложены, так что нигде не торчит и лишней пряди. Таких парней до смерти обожают девчонки. За жеманную угрюмость, холодную красоту и умение выгодно подать себя, не кичливо, но явно обозначить свои богатство и социальный статус. Дима останавливается прямо передо мной, кривит губы в пренебрежительной усмешке. — А тебе чего надо? — спрашиваю устало, не находя в себе сил ни на беспокойство, ни на раздражение. Ромашку с его габаритами и сквозящей в нем в последнее время злостью я даже побаиваюсь, а Громова попросту презираю. За то, что он такой же слабак, как и я. Не смог проститься с мыслью об Алике. — Знаешь, а ведь я не сразу поверил, что он притворяется, играет тобой, — тянет Громов, и я понимаю, что на урок мы оба попадем не скоро. Даже если попытаюсь объехать его, он запросто схватит коляску за ручку, и тогда мне уж точно не избавиться ни от Димы, ни от его издевательств. Поэтому смотрю в ответ и натужно сглатываю. — Все выглядело так правдоподобно. Его улыбки, его взгляды в твою сторону, разговоры по ночам, выезд за город. Я вздрагиваю, как от пощечины. Где-то глубоко внутри я смирился с мыслью о том, что минуты, проведенные наедине с Аликом, уже давно стали достоянием его компании, но слышать об этом лично от Громова все равно неприятно и мерзко. Наш обособленный с Аликом мир был последним остовом, державшим меня на плаву, но теперь вдребезги разлетается даже он. — Но как же забавно было увидеть твое разочарованное лицо, — Громов гримасничает, пародируя, видимо, меня в первую неделю после того, как Алик подошел и без единой лишней эмоции произнес последние слова, адресованные мне: «Прекрати названивать». Дима заливается громким смехом, от которого у него на глазах даже выступают слезы. — Брошенный щенок. — А сам-то ты кто? — отзываюсь ровно, стараясь не показывать, как задевают меня его слова. Дима смотрит на меня снисходительно. — Алик вернется ко мне, — говорит он, делая еще шаг вперед. — А ты так, дешевое развлечение. Он даже сексом с тобой заняться побрезговал. Выдох. Я ничего не скажу в ответ. Я промолчу, я сдержусь. — Признаться, поначалу я побоялся тебя трогать, — доверительно сообщает Громов, одергивая рукава рубашки. — Но теперь я точно знаю: Алику будет все равно, а себе я хоть доставлю удовольствие. Он наклоняется, обеими руками резко толкает меня в грудь, и я опрокидываюсь назад вместе с коляской. Спиной и затылком ударяюсь о каменное покрытие площадки так сильно, что к горлу подступает тошнота, и перед глазами на мгновение все темнеет. Боль простреливает лопатки и поясницу, и она же меня отрезвляет. Я не собираюсь безропотно терпеть его удары. Приподнимаюсь на локтях, неловко сбрасываю рукой с колеса задравшиеся ноги. Тянусь к Громову и изо всех сил дергаю его за лодыжку, заставляя опрокинуться поверх коляски. Он бранится, успевает выставить перед собой руки, но с размаху разбивает губу о металлический обод. Тут же вскакивает, ошалело трясет головой, глядя на меня с нечеловеческой ненавистью. Я понимаю, что недооценил Диму. Вместо того чтобы бросить меня здесь и уйти, он принимается с размаху пинать меня тяжелым мысом ботинка под ребра. — Мерзкий безногий ублюдок! — шипит Громов, пока я извиваюсь, пытаясь руками прикрыть беззащитный живот. И ведь даже не подтянуть к себе ноги. Ладонью пытаюсь перехватить его ногу, но только получаю по большому пальцу. — Думаешь, сможешь мне навалять? Из меня при каждом его ударе вырывается нечленораздельное бульканье. Слюна течет по губам, пузырясь в их кривящихся уголках, змеится дальше по подбородку, потому что рот закрыть не получается. Больно так, что я не чувствую собственного тела, только нестерпимые очаги жара в тех местах, где его ботинок бьет по мне. Слышу чей-то встревоженный оклик со школьного крыльца. Понимаю лишь спустя мгновение, что Громов перестал меня пинать и бросился прочь и что больше мне не достанется. Но уже не могу сдержать естественной реакции организма: меня мучительно рвёт. — Никит, Никита... — меня похлопывают холодной ладонью по щекам. Я поднимаю взгляд и вижу лицо Антона, бледное как полотно. — Бля. Громов — труп... Что происходит дальше, и сколько проходит времени, я понимаю лишь смутно. Вокруг толкутся люди в белых медицинских халатах, меня погружают на каталку, салфетками вытирают мой рот и подбородок от крови, рвоты и слюны. Дышать так трудно, будто меня придавило сверху чем-то тяжелым. Когда меня закатывают в машину скорой помощи, от резкости этого передвижения снова слегка подташнивает. Хочу сказать, чтобы достали из нагрудного кармана пиджака мой телефон и набрали брату, но губы предательски не слушаются. Что-то слабо хриплю и бросаю попытки заговорить. — Молодой человек, а вы куда собрались? — Я с ним. Голос до боли знакомый. Хотя в последнее время я представлял его мысленно так часто, что не удивлюсь, если это просто реалистичная галлюцинация. — Вы родственник? — Нет, но... — Тогда вы можете ехать в больницу своим ходом. Я слышу шуршание и приглушенный наигранно протестующий шепот. Понятно, Алик отстегнул медбрату взятку. Дверцы машины захлопываются, она трогается под резкий рев сирены. Я вижу, как в полутьме по салону ползут красные и синие огни, и мои глаза закрываются сами собой. — Ты сдурел? — слышу встревоженный голос Антона. Видимо, он проскочил внутрь машины вместе с Аликом. — А если тебя увидят рядом с Никитой? — Поэтому мы и едем на машине скорой помощи, — отвечает Алик холодно. — Чтобы не светить перед больницей моей тачкой. — Ты ведь знаешь, что если люди Романова пронюхают, что ты подорвался к Никите при первой же... — Черт, а что я должен был сделать? — взрывается Алик. Я не могу даже открыть глаз, чтобы на него взглянуть, но не завидую Антону, которому наверняка приходится выдерживать его полный ярости взгляд. — Смотреть, как его увозят всего в крови?.. Ты должен был глаз с него не спускать, Васильев! Ты хоть понимаешь, что я только тебе могу доверить его безопасность сейчас? Антон тут же вскидывается: — Да что ты на меня орешь? Или считаешь, будто мне было приятно смотреть, как Громов избивает Ника? Я хотел дать ему покурить в одиночестве. Кто же знал, что Димочке захочется в этот момент поколотить инвалида? Оба молчат какое-то время, а потом Антон добавляет со смешком: — Думаешь, Никита молча подставлялся под удары? Я пока бежал вниз по лестнице, видел через окно, как он опрокинул Громова лицом вниз. Надеюсь, у говнюка треснул передний зуб. Слышу тихий шелест и понимаю, что кто-то сел совсем рядом. Моей щеки касается теплая ладонь, легонько оглаживает. Чувствую, как Алик, а это именно он, наклоняется ближе и касается сухими губами моего виска. Даже не целует — так обычно прикладываются к святыне. И едва различимо шепчет на ухо: «Потерпи, хороший мой. Пожалуйста, потерпи». Сердце замирает. Неужели такое можно подделать, неужели так можно сыграть? С этой мыслью я проваливаюсь в глубокий тревожный сон.