Мне уже не больно

Просыпаюсь в светлой небольшой палате, всю мебель которой составляют приземистая ширма, койка и стул, на котором пристроился Лешка, накинув на плечи белый медицинский халат. На осунувшемся лице брата застыло выражение усталой угрюмости, которое неясным образом, отметившись в мешках под глазами и углубившихся носогубных складках, его старит. Неудивительно, ведь к своим двадцати четырем он пережил и перетерпел немало горя, в том числе и по моей вине. Пошевелиться бесшумно не получается. — Проснулся? — Лешка подскакивает, тут же меняясь в лице, становясь нарочито бодрым и веселым. Подходит ко мне, гладит по волосам с какой-то грубоватой нежностью. Будто хочет по-братски приласкать, но боится, как бы меня не смутил прилив чувств с его стороны. Я подставляю щеку под его ладонь, молча показывая, что не против. — Отделался ты ушибами, синяками и царапиной на лице. Его пальцы касаются моей скулы, я ощущаю на ней шершавый уголок пластыря. В остальном же чувствую себя полным сил и отдохнувшим, только бок саднит, что невольно напоминает о тяжелом ботинке Громова. Воспоминания о том, как я ехал в машине скорой помощи, мгновенно обрушиваются на меня; они такие оглушающе четкие, что я ни на секунду не сомневаюсь в том, что Алик мне не примерещился. Я тут же приподнимаюсь на локтях и спрашиваю: — А где?.. — осекаюсь. При Лешке побаиваюсь произносить имя Милославского: после новости о том, что их семья отмазалась от компенсации, это может разозлить брата. — Кто? — Леша поправляет съехавший по плечу рукав халата. — Вик и Гриша в коридоре, они к тебе сорвались после первого урока. — А кто меня привез? — решаю пойти по пути наименьшего сопротивления и притвориться, будто отключился еще там, на школьном дворе. К моему удивлению, Лешка в ответ лишь пожимает плечами. — Кто-то из учеников лицея вызвал тебе скорую помощь. Вот оно что. Видно, Алик всерьез обеспокоился тем, что о его визите в больницу могут узнать, и доплатил сотрудникам скорой помощи за молчание. — Ну что, — Лешка вздыхает, вымучивая из себя улыбку. — Будем писать заявление на подонка, который тебя побил? Только этого не хватало. Меня, конечно, прельщает мысль о Громове, который в силу совершеннолетия может получить за избиение инвалида далеко не словесный выговор. Но я на сто процентов уверен, что деньги отмажут Диму от чего угодно, да еще и меня сделают виноватым. Я просто надеюсь, что разбитая губа и шов, который наверняка понадобится наложить, станут ему небольшим напоминанием о том, что в драке ударить может не только изначальный агрессор. Несколько секунд размышляю. Потом делаю задумчивое лицо и произношу невинным тоном: — Так я не видел, кто меня толкнул. Наверное, случайно задел. И вызвал скорую помощь... — Случайно опрокинул и тридцать раз задел ботинком под ребра? — отзывается Леша с раздраженным скепсисом. У него такой взгляд, что я понимаю: шутить он не намерен. — Не будь таким наивным, Никита! Люди должны отвечать за свою жестокость. Я фыркаю, уже не пытаясь скрывать того, что соврал. Сажусь в кровати, чувствуя, как слегка кружится голова от резкости этого телодвижения, и отвечаю с не меньшим запалом: — Это ты не будь наивным, Леш. Обычные люди, может, и должны отвечать за жестокость. Но не дети людей, попадающих в топы «Форбс»... Не волнуйся, я оставил говнюку небольшой шрам на память. Лешка смотрит на меня несколько мгновений, пристально и не моргая. Будто прикидывая в уме, прочитать ли мне по долгу старшинства нотацию на излюбленную тему недопустимости самосуда или порадоваться тому, что его брат не лежал мешком с картошкой, пока его пинали. — Он же случайно тебя задел, — наконец произносит Леша. В его глазах светится такая серьезность, что я не сразу различаю ехидную издевку его интонации. — Зачем же сразу шрам? — Да иди ты! — буркаю недовольно. Но вздыхаю с искренним облегчением. Если Лешка подтрунивает надо мной, значит, к моим словам прислушался и не будет выяснять, кто меня побил. В конце концов, если бы это было важно для меня, если бы травля в школе всерьез меня волновала, Лешка бы это почувствовал. * * * Дома я открываю ноутбук и решаю, что пора почитать новости о компании Милославских. Поисковая система реагирует на запрос целым набором журналистских статей и просто заметок на частных сайтах. Открываю первую же ссылку, по диагонали читаю информационный блок, посвященный становлению империи, просматриваю фотографии, найденные автором заметки на просторах интернета. На снимках, отсканированных с выцветших фотокарточек, запечатлены в основном три молодых человека. Высокий статный блондин, просто копия Алика, его отец — Олег Милославский. Тимур Громов, обаятельный красавец, на всех фотографиях приобнимает Милославского за плечи и улыбается: без слов понятно, что они были хорошими друзьями. И третий мужчина, по которому видно, что он лет на десять старше обоих — Родион Романов. После краткого экскурса в историю автор статьи переходит к изложению ситуации, сложившейся на сегодняшний день. Упоминается о критическом положении Олега Милославского, все еще находящегося в больнице. Выдвигается предположение о том, что, несмотря на официальное главенство заместителей, компанией в данный момент управляет его сын Александр. На этой строке я на мгновение прекращаю читать. Алику нет восемнадцати, официально возглавить компанию он не может, но я не удивлюсь, если руководит всей деятельностью именно он. Продолжаю читать с нарастающим чувством беспокойства. Автор статьи утверждает, что конкуренты пытаются подкопаться к Алику. В том случае, если он сознается в своем прямом участии в руководстве компанией, это выльется в целый ряд проблем. Более того, часть активов при должном старании Романова и Громова старших может отойти их компаниям. Трясу головой. Разобраться в терминологии статьи сложно, но главное я понимаю. Из Алика пытаются вырвать признание в том, что пока отец временно отошел от дел, правит бал именно он. Каким бы умелым руководителем Алик ни был, этот факт поставил бы под сомнение всю деятельность компании. Несовершеннолетний у руля гигантской империи, даже если до восемнадцати ему осталось дотянуть от силы неделю, не воспринимается как само собой разумеющееся. Возникает закономерный вопрос, что может заставить Алика признаться. И тут же, как гром посреди ясного неба, вспоминаются его слова перед гонкой, адресованные Ромашке: «Ты больше не навредишь тем, кого я люблю». Если и есть что-то, способное заставить Алика отречься от дела, к которому его готовили всю свою жизнь, так это причинение боли его близким. Его отец уже лежит в больнице с двумя пулевыми ранениями. И кто же остается, помимо отца и матери, которой уже два года нет в живых? Последние недели отучили меня слепо доверять всему, что мне говорят. Но шепот Алика вчера, когда он думал, что я не слышу. Эмоции, пробившиеся сквозь безразличие, когда он увидел меня в машине скорой. То, что он сорвался на Антона. То, что присматривал за мной, держа при этом на расстоянии. Что это, если не защита. Что, если не расчетливый план? Захлопываю крышку ноутбука, устало потирая глаза. Тревоги последних дней выжали из меня все соки. Я просто не в состоянии сейчас строить догадки и теории относительно того, какую игру ведет Алик. Что мне остается, так это просто ждать. * * * На следующий день, несмотря на заманчивое предложение Василисы остаться дома и весь день валяться на диване перед телевизором, смотря дурацкие зарубежные ситкомы, я прошу Лешку подбросить меня до школы. Пусть Громов не думает, что мне сильно досталось. Сажусь рядом с Виктором, который косится с недовольством на мою расцарапанную скулу. Вчера я так и не рассказал ему, кто меня отпинал, но Вик, привычный все несчастья мира приписывать Романову, кажется, и на этот раз подумал на него. Сверлит полным ненависти взглядом затылок Ромашки, хотя я всеми силами пытаюсь отвлечь Виктора на обсуждение баскетбольного матча между местными командами, который накануне вечером крутили по кабельному каналу. Вик нехотя подхватывает разговор, и следующие десять минут проходят относительно мирно. Исподтишка наблюдаю за классом — Громов в гордом одиночестве за последней партой пожевывает распухшую губу. Замечаю, что она подлатана тонкой медицинской нитью, и удовлетворенно ухмыляюсь. Каринка болтает со своей подружкой, имя которой я так и не запомнил. Алик и Антон в противоположном конце кабинета тихо переговариваются между собой, сосредоточенно уткнувшись в какой-то документ. До урока остается еще минут десять, когда в класс заходит Дубль, лениво шаркает к своему месту и вдруг в ступоре замирает. Хмурится, пристально смотрит на пустую парту, даже наклоняется, чтобы заглянуть под нее. Потом рассеянно оборачивается, оглядывает класс и останавливает взгляд на Громове. Дубль направляется в его сторону, так угрожающе сверкая глазами из-под челки, что не по себе становится даже мне. — Не понял! — он ударяет кулаком по парте Громова, заставляя того вздрогнуть и поднять испуганный взгляд. — Ты оборзел? Я вижу, как Дубль хватает с парты Димы айфон. Судя по чехлу с картинкой из «Эдвенчер тайм» — свой айфон. — Совсем страх потерял? — гремит Дубль на весь класс. Каринка аж дергается за первой партой и вся сжимается, становясь при своей миниатюрной комплекции совсем крошечной. — Какого хрена ты мой телефон взял? Громов трясет головой, вытаращив глаза на кулак Дубля, который оказывается у него перед носом. — Это не я... — бормочет Дима. — Честно! Вообще не понимаю, как он здесь оказался, я все время сидел здесь и никуда не вставал... Карин, ну скажи ты! Карина вдруг расправляет плечи и вздергивает подбородок, отвечая с холодным достоинством: — А я не следила, что ты там делаешь. Удивительно. Сам только что видел телефон Дубля у него на парте. Он потому и оставляет айфон так спокойно, что никто в своем уме не решится его тронуть. Разве что в качестве изящной подставы. Я смотрю на Антона — единственного из нас, кто вставал из-за парты в то время, когда Дубль потерялся в просторах школьного коридора. Васильев не поднимает взгляда, продолжая вчитываться в документ, но я замечаю проблеск лисьей бесноватой ухмылки на его губах. Незаметно подкинуть телефон Диме на парту для такого виртуоза как Антон — пара пустяков. Между тем Дубль заводится не на шутку. — Я тебе что, мешаю своими играми? — орет он на обмершего побледневшего Диму, наклонившись к нему всем корпусом через парту. — Жизни меня решил учить? — Да отъебись ты, — выплевывает Громов неприязненно. — Делать мне больше нечего. Дубль сжимает ладонь в кулак и резко заезжает им Диме по носу. Тот издает гортанный, полный боли стон, закрывая ладонями лицо. Готов поклясться, что слышал смачный хруст. Каринка тонко вскрикивает и с ужасом таращится на то, как Громов, поднявшись из-за парты и капая кровью из носа, грубо отталкивает Дубля и стремительно несется прочь из кабинета. Как ни странно, произошедшее ничуть не будоражит класс. Спустя пару секунд все отворачиваются, будто ничего и не было, продолжают заниматься своими делами. Дубль вытирает экран айфона о рукав пиджака и возвращается за парту, тут же утыкаясь в новый уровень игры. Только Каринка проницательно оборачивается в сторону Алика, но разве можно что-то предъявить человеку, который с безмерно усталым видом читает документ, выделяя строки текста желтым маркером? — Что это только что было? — бормочет Виктор удивленно. Я в ответ только пожимаю плечами, хотя прекрасно знаю, чьих рук это дело. Словно подтверждая мои мысли, телефон вибрирует. Открываю вкладку диалога с Антоном, где уже висит свежее сообщение от него: «Понравилось шоу?» Осторожно кошусь в сторону Антона так, чтобы этого не заметил Вик. И натыкаюсь на пристальный взгляд зеленых глаз. Антон мне подмигивает. Строчу ожесточенное: «Я сам могу за себя постоять!» Тут же приходит ответ: «Так это не для тебя. Это для того, чтобы Алик успокоился и не наделал глупостей». — Кто это тебе пишет? — зевает Вик, без особого интереса листая каталог ауди в поисках подходящей обивки для салона. — Да так... Злюсь, хотя очень хотел бы испытывать лишь равнодушие. Все в этой жизни, кажется, вертится вокруг Алика. Когда заходит учитель, телефон снова вибрирует: «После этого урока в курилке. Он хочет с тобой поговорить». Набираю «да пошел он к черту», но так и не решаюсь отправить. Как бы там ни было, это первый перерыв в молчании за последние недели, и мне любопытно, что Алик собирается сказать. * * * Холодно. За ночь крышу припорошило снегом, поэтому глаза слепит от обилия белого. На этом фоне я сразу замечаю Алика, стоящего у перил. Напряженные плечи, встрепанная светлая шевелюра. Когда оборачивается на меня — еще и пристальный нечитаемый взгляд и сигарета, дрогнувшая в слабом захвате губ при легком смешке. Он ведь очень красив. Но тот факт, что я думаю о его красоте именно сейчас, порядком меня злит. Алик подходит, садится передо мной на корточки и рассматривает мое лицо. Потом поднимает руку и осторожно очерчивает пальцами царапину на скуле. Я дергаюсь, пытаясь отстраниться, но это сложно сделать, когда уже упираешься лопатками в матерчатую спинку коляски. Его прикосновения способны заставить забыть обо всем, даже о предательстве. Хрипло говорю: — Руки убрал. Алик грустно усмехается, но слушается. Делает последнюю затяжку и выпускает дым в морозный воздух, не спеша подниматься на ноги. Мы смотрим друг на друга на одном уровне достаточно долго, пока он не произносит: — Ты же догадался? Почему все это происходит. Я опускаю взгляд. Конечно, вчерашняя статья многое прояснила. И лучший способ защитить человека в таком случае — сделать вид, будто его не существует. Алик вглядывается в мое угрюмое лицо, ясно читая на нем ответ. С облегчением улыбается и очень тихо выдыхает: — Догадался. Умница. Снова поднимаю на него взгляд, вкладывая в него всю боль и обиду, все то, что разрывало меня на куски, что возвращало меня в состояние ненавистной апатии в последние дни. И говорю холодно: — Это тебя не оправдывает. — Я знаю... Алик подается вперед, несмотря на мою попытку оттолкнуть его за плечи, касается моих губ своими. Жадно, почти грубо. Вплетает пальцы в волосы на моем затылке, не давая отстраниться, проталкивает язык между моих упрямо сжатых губ, заставляя сдаться. Со всхлипом расслабиться, позволяя вести в поцелуе, позволяя самому себе нечаянную слабость. Алик отстраняется, тяжело дыша, порывисто целует меня в подбородок, в нос, в зажмуренные глаза. Срывающимся голосом шепчет: — Я очень соскучился. И это приводит к новому поцелую, инициатором которого становлюсь уже я сам. Потому что тоже, несмотря ни на что, соскучился. По его ласковой улыбке, по его мягким губам и ладоням, стремящимся коснуться, провести, погладить. Я понимаю, что одного поцелуя недостаточно, чтобы его простить. Но сейчас не в состоянии об этом думать. — Никит... — Алик отстраняется и на этот раз поднимается на ноги. В его потемневших глазах я вижу нежелание останавливаться, но он заставляет себя говорить, хоть и смотрит только на мои зацелованные губы: — Я все исправлю, обещаю. Только подожди немного. И запомни: если будут спрашивать про меня, говори, что я для тебя никто. Не удерживаюсь от колкости: — А это не так? Он странно усмехается и наклоняется, чтобы замереть в паре сантиметров от моего лица. Дыхание перехватывает. Я вижу сонм золотистых прожилок в его светло-серых глазах. — Это ты мне скажи, — тихо произносит Алик, я вижу, как его ладонь ложится на мое колено. — По глазам вижу, что иногда, особенно по ночам, ты отнюдь не считаешь меня никем. Мгновенно вспоминаю, как сжимал в кулаке болезненно чувствительный член, представляя Алика, и чувствую, как щеки вспыхивают предательским румянцем. Он ведь не мог знать наверняка. Или мог? В любом случае, сейчас моя однозначная реакция все сказала за меня. — Ты ублюдок, Милославский... — Это я тоже знаю. Горько усмехаюсь. Стряхиваю его руку со своего колена. Резко кручу колеса, отъезжая, разворачиваюсь и направляюсь в сторону лифта. Затылком чувствую пристальный, полный отчаяния взгляд Алика. Но он ничего не говорит, потому не говорю и я. Разговор этот прояснил только одно. Идея забыть Алика была изначально обречена на провал. * * * Неделя пролетает незаметно. Тонкой корочкой льда покрываются стылые лужи, холодный ветер прогоняет с улиц последние остатки влажного осеннего тепла. Снег теперь идет постоянно, смазывает панораму города за окнами во взвеси молочно-белого. Дети на площадке во дворе лепят снеговиков, с визгом носятся вокруг, играют в снежки, теряя в пылу баталий шапки и перчатки. Изредка слышно, как какая-нибудь мать высунется из окна, чтобы позвать сына, по уши мокрого и продрогшего, домой. Я наблюдаю за происходящим из окна, заедая зрелище сочным куском шоколадного торта, который испекла Василиса. На рабочем столе примостились мои подарки. Новый ноутбук от Лешки, вязаный свитер от бабушки и коллекционное издание комиксов вселенной «Марвел» от Василисы. Совсем скоро, когда придут Ульяна, Вик, Гриша, Дубль и Карина, будет что-то еще. Настроение такое хорошее, что я без всякой на то причины улыбаюсь и даже напеваю что-то себе под нос. Слышу звонок в дверь и торопливые шаги Василисы, идущей открывать. Выкатываюсь в коридор, и на мне тут же с визгом повисает Ульяна, холодная, с припорошенными снегом завитыми волосами. Целует в щеку и улыбается от уха до уха: — С днем рождения! Следом за Ульяной протискиваются Гриша и Дубль. Сочетание необычное — хрупкий тонко-звонкий Гришка, сияющий радостной улыбкой, и угловатый мощный Дубль, который мнется в пространстве между дверью и его спиной так растерянно и неуклюже, будто боится ненароком задавить. — Гриш, дай Поле раздеться, — закатывает глаза Ульяна и оттаскивает удивленного Гришку в сторону. Дубль тут же расслабляется, стягивая с плеч пуховик, и облегченно улыбается Ульяне. Василиса суетится, развешивая их куртки по крючкам и вытаскивая тапки из комода. Где-то на кухне хлопает пробка от шампанского, что-то с мелодичным звоном разбивается, и слышится тихое Лешкино «бля». Пока Василиса уходит посмотреть, что там стряслось, подтягиваются Вик с Кариной, и веселая суета, гомон поздравлений, шутки и смех заставляют полностью погрузиться в момент, забыть обо всем тревожащем и грустном. — Никогда не думал, что у меня в этом лицее появится столько друзей, — говорю я чуть позже за столом, держа в руке бокал с шампанским, и неловко улыбаюсь. — Спасибо вам, ребят. — За дружбу! — Вик подмигивает мне. Все со смехом тянутся бокалами вперед, звенит хрусталь, и хлопает пробка еще одной бутылки, которую уже прибрал к рукам и откупорил Гришка. Дубль, когда не рубится в игры, оказывается веселым малым, он бесконечно травит шутки, рассказывает истории про начальную школу, байки про Карину и Вика. Мы с Ульяной хохочем, а Каринка очаровательно краснеет и пихает Дубля локтем под бок - "Ну Поль!" Шампанское здорово ударяет в голову, поэтому смеемся мы уже, практически не замолкая. На кухню заглядывает Леша и спрашивает: — Так в какой клуб вы собрались? Мне бы адрес на всякий случай. Ульяна прячет лицо в руках и обиженно тянет: — Ну, Алексей Григорьевич, это же должен был быть сюрприз... Лешка смущается, Вик начинает меня просвещать, что вечер мы продолжим в одном из заведений, принадлежащих отцу Дубля, где для нас уже арендован вип-зал. Закатываю глаза. Знал же, что эти люди своего существования не мнят без царского размаха. На пороге появляется Василиса и манит меня пальцем. Вик помогает мне выкатиться из-за стола, и мы направляемся в прихожую. — Никит, — говорит Василиса и, сворачивая в спальню, показывает на комод при входе. — Тут тебе курьер принес. У меня заканчиваются в голове все слова, как только я вижу огромную тяжелую корзину, полную белых роз. Наверное, их здесь больше сотни, молодых пряно пахнущих бутонов. — А это что? — Вик берет в руки старый баскетбольный мяч и крутит его из стороны в сторону. — Это... — я сглатываю, беру протянутый Виктором мяч и провожу пальцем по подписи, сделанной черным маркером. Потертой, но легко узнаваемой. Меня даже подташнивает, не то от алкоголя, не то от волнения. — Это мяч, подписанный Майклом Джорданом. Вик! Это. Мяч. Которым играл Джордан. Виктор медленно кивает, хотя восторга моего явно не разделяет. Хмурится, приглаживает рыжие вихры и тихо спрашивает: — Как думаешь, это от него?.. От кого же еще. Не знаю, где и у кого Алик выкупал этот мяч, но, надо отметить, он умеет делать подарки. Я подкатываюсь к комоду и залезаю рукой внутрь корзины, раздвигая плотно забитые внутрь бутоны. Пальцем натыкаюсь на ламинированный уголок карточки. Достаю и быстро читаю, пока записки не увидел Вик. «С восемнадцатилетием, хороший мой».