Мне уже не больно

За столом чувствую себя как на минном поле, где в любую секунду при неосторожном движении может рвануть. Отец, хоть и выглядит паршиво из-за того, что вскочил с больничной койки раньше времени, невозмутимо разрезает бифштекс на мелкие кусочки, методично выковыривает сыр тофу из греческого салата и не устает жаловаться снующей по столовой прислуге на недостаточную прожарку мяса. Никита ничем ему не уступает в выдержке. Его лицо выражает полную безмятежность, когда он с аппетитом принимается за луковый суп с гренками. Наблюдая за этими двумя, я не могу расслабиться. Даже мои любимые блюда, на которые расстаралась прислуга, не прельщают в напряжении, звенящем в комнате. — Саша, не сиди без дела, — обращается ко мне отец, наблюдая за тем, как я бесцельно ковыряю вилкой запеченные с сыром мидии. — Положи своему молодому человеку салат. Никита закашливается, сделав большой глоток газировки, а отец украдкой усмехается. Видимо, рад, что ведет в игре «кто кого». — Не называй меня так, — отрезаю хмуро и передаю Никите миску с цезарем. — Не учи меня, как называть собственного сына, — парирует отец. — Я дал тебе это имя. — Может, именно поэтому оно мне не нравится? Отец поднимает на меня раздраженный взгляд. — Значит, так и будем собачиться? — спрашивает он вкрадчиво. — Вместо празднования того, что тебе стукнуло восемнадцать, и ты все еще жив и здоров? Я еще меньше его хочу ссориться, но ничего не могу поделать с раздражением, в мгновение ока вскипающим внутри. — Не благодаря тебе. Отец замирает, будто я залепил ему оплеуху. Сощуривается. Я ошибочно трактую этот жест как крайнюю степень злости, пока не замечаю предательский блеск. Слезы. Мой непробиваемый отец плачет. Он отворачивается и смотрит в сторону. Черт, а ведь я не подумал, что и ему было тяжело скидывать на меня такую ответственность. Если быть честным, я очень редко смотрю дальше собственных интересов и переживаний. — Ну ты и козел. Удивленно оборачиваюсь, натыкаясь на гневный взгляд Никиты. Он негодующе швыряет в меня салфеткой через весь стол и чеканит: — Немедленно извинись. — Не понял, — бормочу удивленно, вешая салфетку на спинку стула. Под прищуром Никиты мне становится откровенно не по себе — он никогда еще с таким негодованием на меня не смотрел. — Извинись перед отцом, — говорит Никита уже спокойнее, глядя мне прямо в глаза. Легко и грустно улыбается, и его взгляд смягчается: — Думаю, родителям важно знать, что когда мы огрызаемся, то делаем это в сердцах, а не от хронической ненависти. Я бы многое отдал, чтобы лично извиниться за каждое дерзкое слово в сторону мамы с папой. Его слова вцепляются раскаленными щипцами прямо мне в сердце. Чувство, которое поднимается во мне сейчас, это не стыд, а наивный, но пробирающий до глубины души страх. Почти инстинктивное мученическое нежелание когда-либо отпускать отца. Он есть у меня, и — Никита бесконечно прав — это само по себе уже удивительный дар. Раздражение отступает вместе с напряжением, сковавшим все тело. — Пап, прости меня, пожалуйста, — говорю, накрывая ладонь отца своей. Я чувствую, как дрожат его пальцы под моими, и вижу, как удивленно он переводит взгляд с Никиты на меня. Да я и сам не ожидал, что одна лишь его фраза сможет пристыдить меня, заставить взглянуть на ситуацию с совершенно иной стороны: однажды отца не станет, и чем дольше я буду откладывать простые слова извинений и выражения сыновьей любви, тем больше рискую не произнести их никогда. — Погорячился. Отец пристально смотрит на меня, долгим изучающим взглядом. — И ты меня извини, Саша, — говорит он тихо спустя мгновение. — За то, что меня не было рядом, когда я был больше всего нужен. На несколько секунд воцаряется угрюмая тишина, прерываемая лишь далеким звоном тарелок и стаканов со стороны кухни. — Но это ведь целиком и полностью вина Романова, — тихо вмешивается Никита, когда молчание начинает ощутимо давить на нас всех. Мы с отцом переглядываемся, и он спрашивает, вздергивая брови: — Ты ему все рассказал? Не слишком ли большой уровень доверия? — Это он у меня сам такой догадливый, честно, — отзываюсь с усмешкой. Замечаю где-то на краю сознания, как приятно вслух называть Никиту своим. — Я в этом вопросе не был до конца уверен. Так это правда? Отец мрачно и с интонацией надменной неприязни фыркает: — Ни капли не сомневаюсь. Громовы мягкотелы и слишком привязаны к нам, чтобы суметь отделить деловой расчет от личного отношения. То, что Дима никогда не сможет открыто выступить против моих интересов, новостью не становится. Да и то, что Тимур Громов до сих пор смотрит на моего отца, как на кумира и недостижимый идеал, тоже. Но ведь всему однажды наступает конец. И чувства, на которые не отвечают взаимностью, со временем перегорают и становятся лишь памятным сувениром из прошлого. — Но как бы Дима, поняв, что у вас с ним, — отец кивает на притихшего Никиту, гоняющего вилкой салатный листок в винном уксусе, — все серьезно, не решил, что пора и ему сделать выбор в пользу дела. Значит, отец про себя сделал вывод, что Никита не моя временная блажь. И это говорит о том, что я действительно изменился. Это чувство изменило все во мне — и выражение во взгляде, когда я смотрю на него, и мое поведение. Как заметил Антон на днях: «ведь с ним ты совсем другой, еще незнакомый мне Алик». — Вы хотите, чтобы ваш сын подыграл чувствам Громова, лишь бы не наживать себе лишнего врага? — уточняет Никита с изрядной долей ехидцы в тоне. Я хорошо знаю отца, а потому качаю головой и отвечаю вместо него: — Нет. Он хочет, чтобы я был во всеоружии, когда Громовы примут сторону Романовых окончательно. Никита хмурится и понятливо кивает. Для него фамильная гордость Милославских уже не откровение свыше. Мы заканчиваем обедать, и я велю двум телохранителям отца отвести его в спальню и дать необходимые лекарства. Папа пытается вяло возражать, но на нем уже лица нет от усталости и тихой борьбы с болью. Он бледнеет и обливается потом, а потому скоро перестает оказывать сопротивление и соглашается отправиться спать. Перед тем, как подняться со стула, он достает из внутреннего кармана пиджака права и небольшой файл со сложенными документами. — Ламборджини теперь официально твоя. И настоящие права — тоже, — говорит он в ответ на мой непонимающий взгляд. Потом оборачивается на Никиту и добавляет с легкой улыбкой, таящейся в уголках чуть приподнятых губ: — Приятно было познакомиться, молодой человек. Отца уводят, и прислуга начинает постепенно убирать со стола грязную посуду и накрывать к чаю. Я уже думаю, что теперь нас никто не побеспокоит, но тотчас, будто наперекор моим желаниям, звонит телефон. На дисплее появляется фотография Антона, и мне приходится принять вызов. — Поехали кататься! — сходу весело заявляет Васильев. На заднем фоне я слышу девичий голос — кажется, Ульяны — и гул заведенного мотора. — Что? — переспрашиваю обманчиво ласковым тоном, надеясь, что Антон поймет намек. Но тот повторяет громко и раздельно, будто для глухого: — Алик. Поехали. Кататься. — Ты в своем уме? — я устало провожу ладонью по лицу, с сожалением глядя на любимый шоколадный торт. Нечто настойчивое в голосе Антона намекает мне, что устроить трапезу в духе семейства Обломовых и переместиться обратно в спальню нам с Никитой сегодня не светит. — Действительно думаешь, что сейчас я хочу кататься? — Брось, — фыркает Антон. — Я знаю, что твой отец тебе подарил-таки тачку и купил права. Прокатиться по каньону — долг чести. — Васильев... — начинаю угрожающе, но он нетерпеливо перебивает меня: — Давай, спроси у Ника, хочет ли он. Я смотрю на Никиту и тотчас понимаю по его загоревшемуся взгляду, что он слышал каждое слово Антона. Васильев — изверг. Нашел, как быстро и эффективно на меня надавить, и теперь собирается вовсю этим пользоваться. — Он согласен, да? — без капли стыда смеется Антон. — Будем ждать вас на месте. К нам еще Лебедев и Смолов с девчонками подвалят. — У Лебедева есть девчонка? — спрашиваю с удивлением, отхлебывая из чашки с чаем и отламывая фигурку из безе с края торта. Раз уж не дают поесть не спеша, придется довольствоваться малым. — Ну, Дубль Каринку привезет, а Виктор... да нет у него девчонки, — отзывается Антон с сомнением. — Он мальчика немого притащит, все время забываю, как его зовут. — Гриша, — подсказывает Никита, наклонивший голову в мою сторону, и почему-то краснеет, отводя взгляд. — Ага, Гриша, — отзывается Антон и веселеет еще больше, услышав его голос. — Все. Отказы не принимаются. Ждем вас. Он отключается, и я с укором и долей легкого негодования смотрю на Никиту. Тот в ответ лишь ласково улыбается. — Ну не делай ты такое зверское лицо, — говорит он со смешком. — Подчиненных будешь пугать, а я твоей актерской игре не верю. — Просто мы так давно не проводили время вдвоем, — замечаю с грустным вздохом. — Так в чем проблема? — удивляется Никита, перехватывает руку, в которой я держу цветок из шоколадного крема, и тянет ко рту, слизывая с моих пальцев лакомство. Я усмехаюсь. Только он может так просто и естественно делать такие нелепые вещи. — Я отпросился у брата до вечера воскресенья. У нас еще целая ночь впереди. Сердце ускоряет темп. Неужели, правда, счастье не заставило себя ждать? Закончились бесконечно тянущиеся дни мучительного одиночества, и больше не придется скрываться и обманывать? — К тому же, — Никита смущенно улыбается. — Мы ведь теперь будем вместе. — Как Сид и Нэнси? — переспрашиваю весело. Он тянется ко мне, бормоча уже у самых губ: — Ага. Только не так трагично. Он целует меня, и я тут же перехватываю инициативу. Прикусываю его нижнюю губу, втягиваю его язык себе в рот. Никита сладко вздыхает, держа в ладонях мое лицо, и на несколько блаженных секунд мы полностью пропадаем в этом поцелуе. — Продолжишь в том же духе, — говорю, нехотя отстраняясь, — и ни на какой каньон я не поеду. — Все-все, едем, — смеется Никита. — Алик, ты точно самый нетерпеливый человек на планете! * * * Когда мы выезжаем на шоссе, я отправляю смс отцу, предупреждая, что мы вернемся вечером, и велю Никите заглянуть в бардачок. — Что это? — одной рукой он держит стаканчик с кофе, а другой открывает папку и принимается листать. Удивленно вздергивает брови: — Буклеты медицинских вузов? — Кто-то же из нас двоих должен думать о твоем будущем, — усмехаюсь, глядя на дорогу, черной полосой зияющую посреди моря белого. Мокрые хлопья снега кружатся в воздухе, плотной взвесью скрывая постепенно отдаляющиеся городские постройки. Никита молчит какое-то время. Исподволь поглядывая на него, я вижу тонкую задумчивую морщинку между его бровей. — Тут есть немецкие, — с сомнением тянет Никита. — Свободный университет Берлина и Берлинский университет имени Гумбольдта. — Международный диплом котируется выше, — я сворачиваю на развилке, выбиваясь из сплошного потока машин, тянущегося в сторону города. — Ты же учишь немецкий. — Да, но... — Никита проводит ладонью по волосам, приглаживая непослушные вихры. — Как ты себе это представляешь? Учиться в Европе — на это нужны деньги. — Сейчас ты скажешь, что не возьмешь у меня ни копейки? — я напрягаюсь, вцепляясь в руль. Проигрывая эту сцену в голове на прошлой неделе с сотню раз, я примерно так все себе и представлял. — Нет, — к моему удивлению, спокойно отзывается Никита. — Я скажу, что не хочу надолго уезжать куда-то без тебя. Мне приходится взять себя в руки, чтобы ненароком не вынести нас на обочину. Этот человек никогда, кажется, не перестанет меня изумлять. — Если ты согласишься, то мы будем готовиться поступать туда вместе, — произношу ровно, бездумно переключая каналы на радио. — Я на экономический, ты на медицинский. — Надо будет рассмотреть все варианты, — Никита убирает папку в бардачок. Всматриваясь в мое лицо, он кажется донельзя довольным. — Думал, я наотрез откажусь? — Что-то типа того. — Просто однажды я стану охуенным врачом, буду давать частные приемы Рианне и верну тебе долг, — заявляет он самоуверенно. Я смеюсь, тормозя прямо посреди дороги, благо на несколько километров вокруг никого нет, отстегиваюсь и тянусь к Никите, чтобы легонько благодарно поцеловать. На его губах остались крошки корицы и слабый кофейный вкус. Отстраняясь, он смущенно спрашивает: — Это за что? — За здоровые амбиции, — ухмыляюсь, снова пристегиваясь и трогаясь с места. Когда мы добираемся до каньона, я вижу три припаркованные у нашей старой беседки тачки. Ауди Лебедева, Антонов лексус и хонду Дубля. Впервые за последние пару лет я подъезжаю к каньону с этой стороны, а потому удивляюсь тому, что беседка все еще жива. Ветхая, сохранившая кое-где на перилах лохмотья облупившейся серой краски. С ней у меня связано немало воспоминаний. Здесь, наверное, до сих пор стоит полный набор пустых бутылок из под элей «Jaws», в которые мы выбрасывали окурки. И на внутренней стороне крыши по-прежнему есть наши выцарапанные перочинным ножом имена. Здесь состоялся первый поцелуй Антона, здесь мы с ним ночевали летом, когда совершали что-нибудь по-детски глупое и боялись вернуться домой. Здесь я, сотрясаясь от беззвучных рыданий и отвращения к себе, признавался Диме, что гей. Застигнутый врасплох обрывками ярких воспоминаний, я бормочу: — Мое детство. — Я здесь был, — вдруг говорит Никита, подаваясь вперед и ошарашено вглядываясь в беседку, примкнувшую прямо к высокому земляному валу. — Блин, Алик, а мы ведь встречались раньше, — он оглядывается на меня так, будто видит впервые. — Мы с тобой дрались. Я выбил тебе осколок зуба. Я непонимающе хмурюсь, кончиком языка касаясь резца, который мне нарастили после неудачной драки, лет в четырнадцать. А потом я вспоминаю. Шумную летнюю тусовку, местную баскетбольную компанию, которую, шутки ради, пригласил Ромашка. На каньоне встретились дети богатых родителей и обычные мальчишки, выходцы среднего класса, которых очень быстро распалили алкоголь и столкновение интересов. Подростки, мы решали споры единственным известным нам способом — хорошей дракой. Из нашей компании вызвался я, изнывая до физически грубого и приземленного, а из городских — щуплый темноволосый мальчишка, который очень быстро надрал мне зад. Я матери еще две недели после этого боялся улыбаться, а когда она заметила брешь в зубах, устроила мне такую выволочку, каких еще не случалось. Она даже пригрозила для острастки, что у стоматолога мне не сделают анестезию. Я смеюсь, а Никита мрачнеет. — Прости, — шепчет он, и мне становится еще смешнее. Он отстегивает ремень безопасности и тянется ко мне, просительно ласкается, носом утыкается мне в шею: — Такую красоту чуть не попортил. — Маленький ублюдок, как же я тебя тогда ненавидел! — я обнимаю его, продолжая посмеиваться. — Еще месяц пытался выследить и потребовать реванша, но мы не знали ни имени, ни номера твоей школы. А потом Антон посоветовал забить. Никита усмехается мне в плечо. — Меня так распирало от гордости. — Еще бы, — фыркаю. — Разок завалил Милославского. А сегодня ночью он... — Завалит тебя не один раз? — Никита бьет меня раскрытой ладонью в грудь. Я не сдерживаю улыбки. — Так и знал, что ты это скажешь. В окно с пассажирской стороны нетерпеливо стучат, и нажимаю на кнопку, опуская стекло. В салон заглядывает разрумянившийся от холода Антон и недовольно восклицает: — Голубки, вы еще не намиловались? Вылезайте. Ник, тебя ждет глинтвейн. — А меня? — возмущаюсь. — Про меня ты уже и думать забыл? — А ты за рулем, дурень! Мы выбираемся из салона, и я достаю коляску Никиты. Песок на каньоне промерз, сверху его слегка припорошило снегом, поэтому колеса не вязнут, и с перемещением проблем не возникает. Никиту у меня тут же отнимают неугомонные Карина и Ульяна, вручая ему чашку дымящегося глинтвейна и уводя внутрь беседки. Судя по тому, как они таинственно хихикают, то и дело оборачиваясь на меня, здесь уже наши с Никитой отношения ни для кого не секрет. — С днем рождения, урод, — из беседки выходит Дубль. — Покурим? — Как ласково, — хмыкаю, засовывая руки в карманы пуховика. — Ну, ты потрепал нам нервы, — пожимает широкими плечами Дубль и встряхивает головой, чтобы убрать челку с глаз. — Ему, — он кивает в сторону беседки, где скрылся Никита, — особенно. — Знаю. Мы забираемся на земляной вал, где примостилась одинокая деревянная скамейка, и Антон находит под ней бутылку из-под фруктового лагера. — Раритет! — вздыхает Антон театрально и даже принюхивается к горлышку. — На ней, наверное, еще остался след слюны Вики... — Не смей облизывать, — предупреждаю его строго. — Иначе ты мне больше не друг. Вика — это девчонка, которая училась в одиннадцатом классе, когда нам было лет по тринадцать. Она была из тех старшеклассниц, по которым сохнут все — высокая знойная брюнетка с грудью третьего размера и чувственными, всегда ярко накрашенными губами. Вот все и сохли. Кроме меня, конечно, но тогда я списывал равнодушие к формам Вики на собственную крутость и непробиваемую стойкость. Антон слегка краснеет, ведь он в свое время накатал Вике столько писем, что из них сложился бы целый любовный эпистолярный роман, а Дубль тихонько ржет, раскуривая сигарету. Это немного разряжает обстановку, в основном между нами с Дублем, и после третьей затяжки я спрашиваю: — Говорят, Триплет собирается вступать в долю с Ромашкой. Дубль досадливо морщится: — Ну да. А я к бизнесу Романовых и близко не подойду. Если понадобится, хоть с тобой буду сотрудничать, лишь бы Жене назло. — Я польщен, — отзываюсь язвительно, хотя мне бы действительно пригодился такой союзник как Дубль. Хотя бы потому, что оба близнеца Смоловых за спиной Ромашки сделали бы очевидным перевес в его сторону. Их прозвища дал им в шутку отец еще в средней школе, будто знал наверняка, что сыновья впитают в себя как в губку особенности игорного бизнеса и пойдут по его стопам. Потому что дубль и триплет в покере составляют сильную комбинацию. И если Смоловы будут действовать сообща, они могут при желании дать фору и Романову, и мне. — Хотя бы сегодня не думай о делах, — укоряет меня Антон, стряхивая пепел в бутылку. Он вдруг оборачивается через плечо и говорит: — О, здорово, Лебедев! К нам поднимается Виктор, придерживая рукой капюшон, из-под которого выбиваются непослушные ярко-рыжие вихры. Ветер треплет полы его потасканной старой куртки. Вик закуривает и улыбается вполне дружелюбно, что означает как минимум то, что Никита запретил ему со мной ссориться: — Привет. — А где твоя златовласая подружка? — спрашивает Антон с хитрым прищуром. — Очень смешно, — сухо отзывается Вик. — Гриша с нашими, в беседке. — Да ладно тебе, Антон просто дурачок, — примиряюще говорит Дубль, откидываясь на спинку скамьи. — Ты только посмотри на его лицо, ну что с него взять. Мы с Виком смеемся в унисон, а Антон отходит на пару шагов, причитая, что его не поддерживает даже лучший друг. — Васильев, — зову негромко, закуривая еще одну. — А я знаю, что тебе поднимет настроение. Антон с интересом оборачивается, и я рассказываю ему, кто поколотил меня в седьмом классе у этой самой беседки. — Брешешь! — хохочет Антон, глядя на меня круглыми глазами. — Не может быть! Парень, который навалял тебе — Никита? Не зря он мне сразу понравился. — Тебе лишь бы меня подколоть, — закатываю глаза, туша окурок в бутылке. — А тебе просто завидно, — не унимается Антон, подскакивая ко мне и пытаясь закинуть мне за шиворот охапку снега. Я уворачиваюсь, чертыхаясь, и отвечаю Васильеву крепким снежком, сбивающим шапку с его головы. — Что твой парень дерется лучше тебя. Вик и Дубль переглядываются с каким-то робким чуть смущенным удивлением. Они непривычны еще к тому, что у меня могут быть серьезные отношения, что кого-то я могу называть своим парнем. А я не задумываюсь об этом. Я просто счастлив. Перед тем, как рассесться по машинам и отправиться колесить по каньону, мы достаем из бардачка Виктора охотничий нож и становимся у дальней стены беседки. По очереди, передавая нож друг другу, царапаем свои имена поверх давно стершихся и едва различимых слов и фраз. Я уже не вижу под свежими надписями имен Димы и Жени. Они поблекли и отошли в прошлое. Все еще засевшие где-то глубоко, под слоем краски и давнишних воспоминаний. Но неминуемо перечеркнутые новыми именами: «Карина», «Антон», «Вик», «Дубль», «Ульяна», «Гриша», «Никита» и «Алик».