Мне уже не больно

Прости, опять что-то вышло не так. Я был непонятен тебе и многим другим. Пусть это будет один случайный пустяк. Прости мои слабости, но кто я без них. (Смысловые галлюцинации «В никуда»)

* * * Сны у меня скучные и черно-белые. Грубо сшитые из обрывков памяти: каких-то далеких, размытых большей частью воспоминаний и пресных цифр бухгалтерских отчетов. С тех пор, как отец стал учить меня, как вести бизнес, мне перестали сниться цветные яркие сны — всегда строго по делу. Бывают, конечно, и хорошие дни, когда мне снится, что родители по-прежнему вместе, они ведут меня гулять в парк и покупают мне огромное липкое облако сахарной ваты на палочке. Бывают и плохие, когда в голове заезженной лентой кино крутится Алик, и я просыпаюсь весь в холодном поту, просыпаюсь, рыдая, как последняя бесхребетная тварь, или просыпаюсь со стояком. Сегодня — один из таких плохих дней. «Дима, проснись, — говорит Алик, глядя на меня сверху вниз с легким удивленным пренебрежением, будто увидел, что запачкал ботинок грязью. — Просыпайся, Громов. Просыпайся, сученыш, или у тебя опять встанет». Просыпайся. Проснись, это всего лишь сон. — Дима, проснись. Я открываю глаза, резко сажусь в постели, сжимая простынь в кулаках. Надо мной склонилась, ухмыляясь, Карина. От ее растрепавшихся рыжих волос веет уличным холодом и пряным ароматом гвоздики и вина. — Где была? — спрашиваю резко, кидая взгляд на электронные часы на тумбочке. Надо же, всего лишь семь часов вечера. Вот что значит — начать пить джин с тоником сразу после завтрака. Быстро же меня срубило. Теперь дико болит голова, и во всем теле такая тяжесть, будто я днем разгружал вагоны, а не спивался в одиночестве в пыльном закутке между диваном и стеной. — Гуляла, — Карина бесцеремонно забирается на мою кровать прямо в джинсах и накинутой на плечи куртке. Ложится на живот и вытаскивает из-под матраса журнал с мужскими моделями нижнего белья, принимаясь его листать. — Тебе не говорили, что нельзя брать чужие вещи? — шиплю раздраженно, отнимаю у нее журнал и убираю в тумбочку с кодовым замком. От греха подальше, мало ли, мать Карины решит сделать у меня в комнате перестановку или поменять в доме все матрасы. — И где это ты шлялась? — На каньоне, — Карина смотрит на меня через плечо со снисходительной полуулыбкой. — Тебе интересно, видела ли я Алика? Да, видела. Мы обкатывали его ламборджини. — Тачка и так была его, — отзываюсь лаконично. Встаю и направляюсь к шкафу. Одежда, в которой я заснул, помялась и насквозь провоняла куревом и не раз пролитым на нее джином. Перебираю ровные стопки брюк, с трудом выпутываюсь из джинсов, переодеваясь. Меняю майку, пару раз провожу щеткой по волосам и придирчиво оглядываю себя в большой зеркальной створке шкафа. На щеке остался красный след от уголка подушки, нос распух и покраснел из-за начинающейся простуды, под глазами образовались темные мешки. Красавец, блин. — Ты не все спросил, что хотел, — Карина, как всегда, бьет ниже пояса. Наматывает длинный локон на палец и прищуривается. Видно, замечает нечто по-звериному отчаянное в выражении моего лица, потому что вздыхает. — Ладно, не спрашивай, я сама скажу. Они приехали на каньон вместе. И они выглядели счастливыми. Мне до боли, давящей на сердце, хочется, чтобы однажды мне хватило духу сказать «что же, я за них рад». Но я все еще чувствую, как ничтожно слаб, и для такой откровенной лжи, и для искренней радости за Алика, что он счастлив с кем-то другим, счастлив без меня. Мне хочется, чтобы стыд и раскаяние за тот поступок, когда я побил Никиту на школьном дворе, стали спусковым механизмом моего долгожданного освобождения от клубка термоядерных чувств — злобы, гнева, ревности и обиды. Но этого по-прежнему не происходит. Я все еще не свободен. — Кто тебе правду скажет, кроме сестры, — хмыкает Карина, поднимаясь с кровати и направляясь к выходу из моей спальни. — Сводной, — бросаю я ей в спину. Карина напоследок показывает мне средний палец. * * * Ужин я проспал, поэтому спускаюсь на первый этаж немного погодя, чтобы заесть хреновое настроение хотя бы миндальным печеньем и кефиром. На кухне пересекаюсь с тетей Алей и Ильей, моим телохранителем. Илья лишь мельком глядит на меня поверх учебника: ему немногим больше меня, но он уже заочно учится в местном вузе. Скорее всего, диплом получает для галочки, потому что устроиться моим телохранителем означает выгодно и надолго устроиться. У парня черный пояс по каратэ и превосходные навыки в стрельбе из разных видов оружия — отца это больше чем устраивает. Когда я захожу на кухню, тетя Аля откладывает свою сумочку, треплет меня по волосам и тепло улыбается. — Найдешь, что покушать? — спрашивает она, пытаясь поймать мой взгляд. Не хочу встречаться с ней глазами, чтобы не выдать по неосторожности, что я по-прежнему не рад ей как части моей семьи. Тетя Аля этого не заслужила. — Мы с твоим отцом уезжаем на конференцию за город. Вернемся завтра утром. — Угу, — отзываюсь невнятно, открывая холодильник и доставая бутыль кефира. — Тогда до скорого, Димочка, — она протягивает руку, будто снова хочет потрепать меня по волосам, но я непроизвольно дергаюсь в сторону, напрягаясь, и тетя Аля тут же сконфуженно отворачивается, старательно делая вид, что жест ко мне не относился. Черт. Обещал же отцу, что буду дружелюбнее с ней. — До свидания, теть Аль. Она слабо улыбается, уходит, унося с собой шлейф дорогого итальянского парфюма, и где-то в отдалении за ней хлопает входная дверь. Илья тут же опускает учебник и громко фыркает, паясничая: — Все в порядке, Димочка? Сможешь покушать сам, Димочка? Или тебе подтереть слюнки? Я пристально смотрю в карие глаза Ильи, холодные и недружелюбные. Окидываю его беглым взглядом: от бритой светло-русой макушки до мысков красных найков, которыми он легонько барабанит по плиточному полу. — Доиграешься, — замечаю ему с прохладцей. — Попрошу отца, чтобы тебя уволил. — Да? — Илья весело скалится. — И что ты ему скажешь? Что я тебя обижаю? В чем дело, Дима, — он изображает искреннее изумление, — тебе же нравятся те, кто тебя унижает. Вот так я поплатился за то, что позволил себе вытирать сопли о плечо Ильи после истории с Аликом. — Урод, — голос срывается на раздраженный хрип. Отворачиваюсь, чтобы налить себе кефир и достать с полки пачку печенья. Спустя пару секунд слышу тихий шелест страниц: Илья возвращается к чтению, мгновенно теряя ко мне интерес. Я сажусь за стол напротив него и мрачно жую свое печенье, пытаясь не концентрироваться на жутком похмелье, уже дающем о себе знать. Несколько минут проходят в статичной ничего не значащей тишине, а потом звонит телефон. — Громов, слушаю, — беру трубку, не глядя на дисплей, но что-то подсказывает мне, что звонит Ромашка. А кто же еще. — Романов, — фыркает Женя, передразнивая мой деловой тон. — Мы с тобой теперь на «вы», все по-официальному? — Чего надо? — игнорирую его подколку, пальцем давя крошки печенья, рассыпавшиеся по стеклянной столешнице. — Я думал, ты сам мне скажешь, — голос Жени звучит на какой-то особенной ноте, в которой смешиваются радость и тихая затаенная ярость, — если знаешь последние новости. Я говорил, что стоило надавить на инвалида посильнее. И Алик бы сам прибежал с нужными бумажками, сам бы всю свою фамильную империю по кирпичику снес, лишь бы мы его не трогали. Женя досадливо выдыхает и продолжает с еще большим запалом: — А мы что? Побоялись, что только зря настращаем немощного и получим недоумение Алика, выговор школьного руководства да кукиш с маслом. В ответ лишь молчу. Я так устал от ненависти, прожигающей нутро, от постоянных мыслей о расправе и мести, что внутри меня уже не находится и крохотной искры вторящего его словам гнева. — Я не оставлю этого так, — заявляет Ромашка уверенно. — Если Алик думает, что для меня дела наших семей — просто игра во взрослую жизнь, я докажу ему, что настроен решительно. И что для меня бизнес отца — это то, ради чего я рискну всем, если понадобится. Под сердцем шевелится беспокойство, его же осязаемый холодок вцепляется мне в загривок. В тоне Ромашки сквозит почти фанатичная серьезность, и это мне не нравится. Женя и раньше в своих действиях заходил слишком далеко, только если начинал он с подкладывания огнестрела и подделки уголовных дел, то мне страшно подумать, что он предпримет сейчас. — Жень, — прошу ровно, ловя на себе любопытный взгляд Ильи поверх учебника. — Не трогай его, ладно? И... — скрепя сердце, произношу на выдохе: — Воскресенского тоже. Ромашка удивленно замолкает на мгновение, а потом смеется с озлобленным надрывом. — Ты, никак, струсил? — спрашивает он с издевкой. — Знаешь, я не сомневался, почему-то. В твоей бесхребетности и в том, что ты не захочешь ему вредить. — Ты не знаешь, о чем говоришь, это же... — пытаюсь образумить Ромашку, но тот резко перебивает: — Если ты такой слабак и мямля, если ты не мужик, то я в этом не виноват! — он почти орет мне в трубку: уверен, в тишине кухни Илья слышит отчетливо каждое его слово. У меня все внутри переворачивается, обида царапает острыми когтями внутренние органы. Я зажмуриваюсь, не чувствуя пальцев, которыми сжимаю телефон. — Чертов разнеженный пидор! Когда я загребу весь пирог себе, ты еще прибежишь лизать мне зад. Как бы поздно не было... Подумай. Подумай хорошо, Громов, прежде чем сливаться... Я не выдерживаю. — Да пошел ты, — шиплю ему тихо, а потом рявкаю громко, на пределе голоса: — Да. Пошел. Ты! Из меня вырывается нечеловеческий вопль, я швыряю телефон о плиточный пол, и тот разбивается вдребезги с жалобным глухим звуком. Не помня себя от раздражения, смятения и злобы, я подскакиваю и принимаюсь топтать ошметки телефона прямо босой ступней. Осколки экрана впиваются в кожу, на пол брызгает кровь, и боль отзывается тупой пульсацией во всей голени. Но я не останавливаюсь до тех пор, пока не выпускаю наружу все, и бушующие эмоции не рассеиваются, оставляя вместо себя давящий вакуум пустоты. Только тогда Илья молча поднимается и достает с верхней полки аптечку. * * * Проходит полчаса, а слова Ромашки все не замолкают у меня в голове. Что, интересно, значит его «докажу, что настроен решительно»? На шум спустилась Каринка, и теперь она сидит за столом рядом с Ильей, поглядывая с недовольством на мою забинтованную ступню и на окровавленные осколки телефона, собранные в совок. — Да что произошло-то? — спрашивает Карина, теряя терпение от нашей игры в молчанку. — Дима рассердился на то, что его назвали пидором, — шутит Илья, но под моим взбешенным взглядом, как ни странно, затыкается и не развивает тему. Только пожимает плечами и надкусывает последнее печенье из пачки. Я постукиваю уголком сим-карты, единственной оставшейся в живых частью телефона, по столешнице, и обдумываю варианты. Мне хочется придушить Ромашку, без шуток, так, чтобы скулил и просил о пощаде, пока я, насладившись его беспомощностью сполна, не позволю ему глотнуть спасительного кислорода. Но, хорошо это или плохо, я больше не сторонник физического насилия. Мне хватило того, что, поколотив Никиту, я свернул за угол школы, и меня вырвало завтраком, а потом мутило при едином воспоминании о Воскресенском, корчащемся от боли. С меня хватит. Да, я бешусь. Да, мне потребуется сделать что-то глупое и импульсивное, но трогать самого Ромашку я не буду. Зато я трону вещи, которые ему дороги. — Пойди, прогрей машину, — говорю Илье. — Найду ботинки, в которые влезу с этими бинтами, и выйду. Илья удивленно вздергивает брови, глядя на меня с подозрением. — Ты что это делать собрался? — Устрою Жене небольшую акцию протеста, — во мне с каждой секундой крепнет желание показать Романову, что если он настроен играть в войнушку, то я соглашусь в ней участвовать, только если займу противоположную сторону. Я смогу действовать в одиночку. В отличие от отца, который до сих пор не проявил должного стремления, чтобы вырваться из тени Милославских, я действительно хочу, чтобы мое имя стояло обособленно. Ромашка наверняка считает, что я одумаюсь и приползу проситься обратно к нему под крыло. Как бы не так. Пусть так поступают наши отцы, если того хотят. — Я с вами, — Карина решительно подскакивает со стула. — Э, пигалица, не лезь, — неодобрительно хмурюсь. Не хватало ее еще впутывать. Не то, чтобы я питал особые братские чувства к Карине, но если кто-то узнает, что она меня поддерживает, это может заклеймить ее репутацию. — Да никуда я вас одних не отпущу! — возмущается Карина. Илья надевает пуховик и уходит, бормоча, чтобы мы не задерживались, а я поднимаюсь, стараясь не опираться на забинтованную ступню, и пытаюсь отодвинуть Каринку, вставшую у меня на пути, в сторону. Она мертвой хваткой вцепляется мне в руку. — Дима! — Что? — Я натяну капюшон, по видеозаписи с камер охраны не будет понятно, что это я. Я пару секунд смотрю в ее сощуренные голубые глаза, на россыпь светлых веснушек на ее вздернутом маленьком носике. Похожа на хрупкую куклу внешне, а сама как будто начинена тротилом. — Ладно, — сдаюсь, понимая, что в случае чего Карина может закатить истерику и выдернуть свою мать и моего отца с их супер важной конференции посреди ночи. — Завяжи волосы в пучок, а то они у тебя как сигнальный костер. И принеси черновой вариант нашего с Ромашкой соглашения о распределении вкладов, под тетрадью по алгебре на столе лежит. Я тебя буду на улице ждать. Она кивает, и мы расходимся. Когда я устраиваюсь рядом с Ильей с пассажирской стороны, то ловлю на себе его изучающий чуть насмешливый взгляд. — Что опять? — цежу, в штыки воспринимая столь пристальное внимание. — Я приятно удивлен, — просто отзывается Илья, прибавляя громкость какой-то из композиций Эминема, играющей на радио. Он покачивает головой в такт песне, и татуировка с акулой на его шее то выныривает из-под ворота футболки, то снова исчезает под тканью. — Чем? Я еще ничего не сделал, — морщусь и переключаю ненавистный мне рэп: нахожу частоту «джаз фм» и слегка убавляю громкость. По салону разливается приятная мелодичная музыка. — Ты впервые отважился выступить против того, кто сильнее тебя, — Илья говорит серьезно, мне теперь уже не кажется, будто он надо мной издевается. Он смотрит на меня и криво улыбается. — Такой Дима мне нравится гораздо больше Димы, бьющего инвалидов. Смущенный, я утыкаюсь носом в окно. Нашел время для похвалы. К счастью, неловкая тишина быстро прерывается: Каринка садится позади меня, впуская в натопленный салон веяние уличной прохлады. На ней огромная черная куртка с капюшоном — явно стащила из шкафа моего отца. Карина протягивает мне файл с соглашением и удивленно спрашивает: — Неужели документ один, и тот у тебя? Я в ответ усмехаюсь, не сдерживая внутреннего ликования: — Да, — касаюсь лбом холодного стекла и прикрываю глаза. — Ведь такой подставы Ромашка от меня не ожидал. * * * На кассе супермаркета мне становится одновременно смешно и неловко. Илья, прочистив горло, невозмутимо просит у вытаращившейся на нас продавщицы: — Десять больших пакетов, пожалуйста. Продавщица строго оглядывает каждого из нас по очереди, но, послюнявив пальцы, все же достает пакеты из пачки. Прежде чем пробивать покупку, с подозрением смотрит на выложенные на ленту стратегические запасы: сотню коробок яиц, что в общей сложности составляет тысячу штук, и баллончик с фиолетовой краской. Черт, неужели, это делаю я? Человек, который, когда его друзья подрывали подвалы чужих домов, стоял на стреме и молился, чтобы его не впутали в уголовное дело? Илья же сохраняет полную бесстрастность. Он так спокойно смотрит на продавщицу, будто пытается заверить всем своим видом, что из этих продуктов мы ни много ни мало собираемся зажарить гигантскую яичницу. Карине вообще, кажется, все равно. Она вертится у стойки с журналами и проверяет гороскоп на текущий месяц в свежем номере «Эль гёрл». — Картой или наличными? — спрашивает продавщица, вздернув подведенную бровь, когда все пробивает, и мы принимаемся торопливо распихивать коробки по пакетам. — Картой, — трясущимися руками достаю из бумажника американ экспресс, протягивая ей. Благословляю небеса за то, что мы последние покупатели в супермаркете, и на кассе нам не встречаются любопытные старушки. Я никогда еще не делал чего-то настолько безумного. Но мне нравится легкое щекочущее ощущение, возникшее в животе — предвкушения и почти детской радости. Загружаем покупки в багажник и едем, уже не останавливаясь, прямо до дома Романовых. Когда вдалеке показывается увитая пожухлым диким виноградом изгородь, которую венчают шапки подмерзшего снега, Карина начинает беспокоиться. — А как мы внутрь попадем?.. — спрашивает она, покусывая губу и наклоняясь к нам с заднего сиденья. Я достаю из бардачка ключ и показываю ей. — Нам в сам дом и не надо, только в гараж, — поясняю коротко. Илья тормозит у будки охранника перед воротами, и я опускаю стекло со своей стороны, стараясь выглядеть небрежно и естественно. Здесь меня знают, можно даже не волноваться, но меня все равно подташнивает. — Я к Жене, оставлю ему документы и уеду. Предупреждать не надо, — сухо бросаю выглянувшему навстречу охраннику. Тот отряхивается от сонного морока и без задней мысли кивает, открывая ворота. Мы проезжаем внутрь, и Илья разворачивается на просторной мощеной площадке перед главным входом, чтобы мы могли быстро удрать по завершении операции. Фары он не включает, стараясь сделать все как можно более тихо и незаметно, а мы с Кариной быстро проверяем, не горит ли свет в окнах. Трехэтажный особняк Романовых, громоздкий каменный гигант, спит беспробудным сном вместе со своими хозяевами. Мы выходим, достаем пакеты и тащим их к гаражу. Я отворяю своим ключом дверь, и мы оказываемся в освещенном диодными лампами помещении, где нестройным рядом размещен десяток машин. Четыре из них, что попроще, принадлежат прислуге и телохранителям, но сегодня, во имя интересов дела, придется пожертвовать и ими. — Значит так, — мы собираемся в кружок, и я просвещаю ребят в детали своего бесхитростного плана. — Ромашка всегда выезжает в школу за пятнадцать минут до начала урока. Раньше он в гараж принципиально не спускается. А значит, времени отмыть тачки или вызвать такси у него не будет. Завтра первым уроком у него важный тест по модулю экономики, и он ни за что его не пропустит. Вывод... — Ему придется сесть в одну из разукрашенных тачек! — весело подхватывает Карина, хлопая в ладоши. Илья расцветает в предвкушающей ухмылке. — За дело? — За дело! Мы достаем коробки с яйцами и начинаем обстрел. Щедро бьем снаряды о капоты и лобовые стекла, разбиваем целые яичницы на крышах, швыряем горсти яиц, глядя на то, как те смачно врезаются в двери. Илья чертит пальцем узоры из желтков, рисуя на стеклах рожицы и члены. Карина запачкалась с ног до головы и теперь обтирает куртку о еще чистые места лексусов и тойот. Чем дальше заходит шалость, тем больше отпускает меня мрачное напряжение последних дней. Сейчас. Да, кажется, именно сейчас я чувствую себя по-настоящему близким к свободе. — Это приятно, да? — смеется Илья, становясь у меня за спиной, когда я вдохновенно вывожу подстывающим рыжим желтком непристойности на капоте любимого Жениного рейндж ровера. Я оглядываюсь на Илью с любопытством: впервые вижу огонек азарта в его глазах, легкого увлеченного безумия и будоражащей искренности. От этого проникновенного взгляда темных карих глаз у меня что-то екает в животе. — Приятно? — переспрашиваю со смешком, впечатывая новое яйцо прямо в номерной знак. — Я как Америку открыл или элемент радия. Я знаю, что мне за это прилетит, но ничего не могу с собой поделать — уже не остановиться. Уверен, если папе завтра расскажут об этом, он переспросит «а ты точно говоришь о моем сыне?» Илья молчит, но я вижу по его глазам: он прекрасно понимает, о чем идет речь. Ведь я никогда не отличался мальчишеской безрассудностью, она будто бы прошла мимо меня, а теперь резко, как по щелчку, вырвалась наружу, дождавшись момента, своей точки кипения. Это не хорошо и не плохо, но это чертовски мне нравится. Мы расходимся, чтобы распаковать последние коробки. Когда яйца заканчиваются, я достаю черновой вариант соглашения, рву его и разбрасываю как конфетти, швыряя поверх яичных разводов. Ошметки бумаги прилипают к машинам. Полоску бумаги с надписью «поставить подпись в нужной графе» я засовываю под дворник рейндж ровера. Затем выуживаю из кармана куртки баллончик с краской и старательно вывожу на каждом капоте, каждой двери и каждом бампере: «сучка Димы Громова». Когда непомеченных машин не остается, я вытираю руки о брюки и убираю баллончик в карман, любуясь своим творением. Замечаю краем глаза, как таращатся Карина и Илья на надписи. — Что? — отзываюсь сконфуженно. — По-моему, весело... Они переглядываются с неуверенными улыбками и не выдерживают, разражаясь смехом.